— А было это там, где никогда не было. За тридевять земель, в тридесятом государстве, где пески текут, а вода сыплется. Жил-был там царь, и были у него несметные стада коров и сто бочек чистого золота, и все это сущая правда. Царь был не только богат, а умен и могуч. И отдал повсюду такой приказ: кто превзойдет его в силе и мудрости, тому отдаст он полцарства. Какие только силачи и мудрецы не являлись к нему во дворец, но так никому и не удалось одолеть его. Вдруг, откуда ни возьмись, заявляется на царский двор батрак — в постолах да холщовой рубахе. Сперва посмеялись над ним, а потом оробели. Батрак одолел царя во всех испытаниях, и осталось ему последнее, самое тяжкое. Надо было пройти сквозь громы и молнии от замка до края земли и воротиться назад. Не было человека, чтоб вышел живым из этого испытания, но батрак не испугался. Что ж, коли так, изволь, молвил царь. И тут же следом зашумела страшная буря. Громы-молнии ливнем сыпали с неба. Буря сотрясала землю, да так, что и минуты нельзя было устоять на ногах. Того и гляди, сметет батрака. А батрак присвистнул, вскочил между молний и давай перебирать ногами, да так ловко, что ни одна молния не угодила в него. Крутился батрак, вертелся, вскакивал, отскакивал, перепрыгивал, приседал — добрался-таки до края земли целехонький, а оттуда таким же путем воротился назад. Ничего царю не оставалось, как признать батрака победителем. Отдал он ему полцарства и попросил еще раз исполнить на царском дворе невиданный танец, который так лихо выплясывал он среди громов и молний. Долго не пришлось уговаривать батрака. Свистнул он молодецким посвистом и пошел в пляс. И весь царский двор наглядеться не мог, как он пляшет, как отскакивает от земли, как перебирает и притоптывает ногами. То был танец всем на диво, и прозвали его люди одземок[18].
— Одземок! — Мы едва дышали от удивления.
— Именно, дети, это был наш одземок, и первый сплясал его тот самый батрак, который увертывался от молний.
Тут вдруг Юрко выбегает на середину горницы, приседает и давай перебирать ножками — он видел не раз, как это делают взрослые. Одну ручку заложил за голову, пальцы другой сунул в рот и силится свистнуть. Да вот беда — не выходит.
— А ты вот как, — учит его Данё, — положи пальцы в рот, прижми язычок и свистни, козявка-малявка…
Но ни сплясать, ни засвистеть Юрко еще не может. Хорохорится, чисто воробушек при первом полете. Но нам всем делается весело, а дядя Данё и вовсе доволен. Уж он-то знает, как кипит в нас кровь, когда мы слушаем его сказки. Людка тоже расходится. Подбоченившись, приплясывает, подражая тому батраку, что увертывался от молний.
— Так, так, — одобряет дядя Данё, — в общем-то, похоже, только надо еще сноровистей.
Мне не хочется танцевать. Опять совсем другое вертится у меня в голове после Данёвой сказки. И как только умудрился батрак увернуться от всех громов и молний?
Данё поводит плечами, призадумывается.
— Так ведь это же, девонька моя, не обыкновенный батрак.
— А какой же?
— Добрый молодец, — гордо заявляет он.
— А где такие растут?
— Где хочешь, только редко. Вот и твой братишка может стать добрым молодцем. Гляньте-ка, как он отплясывает.
Мы веселились, а мама тем временем держала путь к дедушке с бабушкой. По дороге заглянула она к тетке Порубячихе. Прошла задворками мимо раскидистой старой липы. Ветви ее клонились к земле под тяжелыми снежными шапками. На одной такой ветке недвижно сидела нахохлившаяся ворона. А может, обессилев от голода, она примерзла к дереву. Возле липы в иную пору шумно плескался ручей, теперь он молчал, точно заколдованный под толстым слоем льда.
Порубяков дом был огорожен забором из тесаного штакетника с драночными стрешками. Двор замыкался резными воротами. Дом был просторный, всегда свежевыбеленный. С двух сторон тянулись небольшие ровные луговины, а на задворье начинался большой фруктовый сад.
Тетка Порубячиха была независимого, твердого нрава. С первого же взгляда было ясно, что родом она не из нашей тихой деревни. В облике ее было что-то орлиное, а в характере уживались гордость и прямота, суровость и решительность. Все это придавало ей особую силу. Наверное, она не устрашилась бы схватиться и с волком. В общении с людьми она не всегда была рассудительна, часто приходила в ярость. Глаза ее так и метали искры. Но порой они бывали и тихие, а взгляд глубокий, душевный. Тогда я вспоминала глаза раненой серны, на которую наткнулись мы в Диком Лазе, когда сушили сено. Серна так жалобно и так зазывно смотрела на нас, что я долго не могла забыть ее взгляда. Но всякий раз, когда мы пытались приблизиться к ней, глаза ее загорались буйным вызывающим огнем. Что-то подобное чувствовала я и в тетке Порубячихе.
