«Твои папа и мама умрут», — печально сказало Лицо.
Я отчаянно повернулся на бок и снова натянул одеяло. Приник к дырочке. Но светлой полосы уже не было. Был просто паркет с трещинами и пятнами. И лежали под самым носом мои старые тапочки.
«Нет, — подумал я. — Это будет нескоро, когда и сам я буду стариком. Мне будет лет пятьдесят. Всё будет другим — и земля, и небо. Все желания людей будут исполняться. Никакой смерти не будет».
Я снова повернулся на спину. «Ну что, съел? — сказал я Лицу. — Не будет никакой смерти!»
«А светлая полоса исчезла, — сказало Лицо. — Нет её. Была и растворилась. Высохла, как лужа. Вот так и жизнь. Сейчас она есть. Мама встанет и будет жарить яичницу. Папа откроет балкон и начнёт, пыхтя, поднимать гирю. По радио будет передача „С добрым утром!“. Но это только светлая полоса. И она кончится. Эх ты, малыш-голыш!»
На секунду показалось, что всё это правда. Глаза стали влажными, и через всю щеку потекла тёплая слеза. Лицо стало уродливым, жалким и расплылось в бессмысленные линии.
«Ну вот и тебя и не стало», — подумал я.
Теперь я был совсем один.
«Надо разбудить маму и папу, — подумал я. — И прекратить всю эту ерунду».
И вдруг страшная мысль пришла ко мне: а если они УЖЕ умерли?
Стало трудно дышать.
Вдруг к нам ночью залез вор и зарезал маму и папу? Или они отравились?
Страх заключался именно в чудовищной нелепости этой идеи.
Я медленно встал и босиком подошёл к закрытой двери. Там было тихо…
Я вошёл к ним в комнату.
Мама, закрывшись полной смуглой рукой, лежала доверчиво щекой на одеяле. Папа, как всегда, накрыл голову подушкой и отвернулся к стене.
По кровати шла светлая полоса. Я прислушался. Родители не дышали.
— Мама! — слабо крикнул я.
Мама тяжело поднялась и села на кровати. Сонным движением запахнула кружева на груди.
— Ты чего кричишь? — низким недовольным голосом спросила она. — Сколько времени?
Я не знал, сколько времени. У меня ужасно стучало сердце. Мне стало стыдно, что я разбудил маму. И холодно — ведь я стоял босиком.
Я перелез через мамины ноги, юркнул в самую середину жаркой светлой полосы и крикнул в ухо отцу:
— Вставай, сонная тетеря!
— Грубиян! — сказал отец и натянул глубже подушку. Теперь оттуда виднелся только кончик носа.
— Ну, чего приполз? — сказала мама и упала на спину. — Иди умывайся.
Между ними было тепло. Прямо по животу ползла светлая полоса.
— Не пойду! — отчаянно сказал я и изо всех сил запрыгал на мягком, пружинистом диване.
— Иди! — строго приказал отец из-под подушки. — После завтрака в тир пойдём.
Я вскочил и заорал:
— Ура! В тир идём!
Мама и папа, как всегда, дружно рассмеялись.
— Француз! — сказала мама и сладко потянулась.
Это они смеялись над тем, как я выговариваю букву «р». Но мне было необидно. Я бегал по квартире и, картавя, кричал «ура». Пробегая через светлую полосу, я чувствовал нежное прикосновение к коже и вздрагивал от печального, полузабытого воспоминания.
…Когда мы пили чай, я, волнуясь, спросил их:
— Мама, папа, вы когда-нибудь умрёте?
Они замерли.
— Умрём, — улыбнулся папа своими золотыми зубами. — А ты нас хоть похоронишь?
— Лёва, все умирают, — торопливо заговорила мама, — это закон природы, только это будет очень нескоро, не надо бояться, миленький, видишь, какие мы молодые, здоровые?
— Вижу, — ответил я.
В кухне пахло жареными котлетами, орало радио, на столе лежали хлебные крошки и лужица разлитого чая.
— Так похоронишь или нет? Меня? — упрямо спросил папа. Он прищурился, и его взгляд стал жёстким.
Я сглотнул комок слёз.
— Сима, перестань! — крикнула мать. — Не пугай ребёнка, ты же видишь!
Отец погладил меня по голове.
— Я пошутил, — сказал он. — Никто не умрёт. Лет через двадцать врачи что-нибудь придумают против смерти.
Но взгляд у него был такой же прямой и жёсткий. Он словно бы задавал мне всё тот же страшный, нелепый вопрос.
— Похороню, — прошептал я и положил руки в светлую горячую полосу.
…Через десять лет мне пришлось выполнить своё обещание. Я хоронил отца рядом с его матерью, моей бабкой, на Востряковском кладбище. Отец болел и умирал мучительной смертью.
Был хороший день. Сквозь листву пробивались лучи света. Много лучей. Меня успокоили, и я перестал плакать. Посмотрел на светлую полосу.
И всё вспомнил.
Девятого мая мы ждали гостей.
Мама постелила на стол белую скатерть. На скатерти стояли красивые чистые белые тарелки, стеклянные бокалы, бутылки. Мне хотелось, чтобы гости подольше не приходили, и тарелки оставались такими же белыми, чистыми. Праздничными.
Я бегал вокруг стола, мешал маме, то и дело поправляя вилки и ножи, чтобы они ровнее лежали.
— Ох, ушёл бы ты куда-нибудь! — вздохнула мама. — Пойди, погуляй. Или книжку почитай.