- Не дам, Екатерина Семеновна. Обещаю при всех.
- Ну и бог благословит тебя за это, Герасим Петрович. А ты, Катенька, - обратилась Екатерина Семеновна к дочери, - за дом не держись. Зачем он тебе одной? Стены - не память. Бревна, они есть бревна. Дерево. Но и кому нипопадя тоже не продавай. Чтобы мне ли, Матвею ли Романовичу в день своего ангела не совестно было в этом дому побывать.
- Ну зачем ты об этом, мамочка? - остановила старушку Екатерина Матвеевна.
- Обо всем надо не забыть. Вон уже сколько часов, - кивнула в угол, откуда послышался бой часов. - Долю выделишь Мавруше на учение, как было сказано его дедушкой. И зачем только кудри ему состригли, - сказала она, привлекая к себе стриженую голову внука. - Не ссорьтесь, дочери, без меня. А дорогого поминального обеда не надо затевать. А водочки-то купи. Без нее какие поминки. Да ведь и рождество... Люба, глянь в окно, зажглась ли первая сочельничья звезда.
- Много звезд, мамочка, - ответила Любовь Матвеевна. - Яркие звезды.
- Значит, родился уж, - кротко улыбаясь, сказала старушка. Дождалась. Открой, Катя, миску со святой водой. И положи меня на кровать. Не ссорьтесь тут без меня! - еще раз попросила Екатерина Семеновна, обращаясь ко всем, и махнула на прощание слабеющей рукой.
Как никогда, горько Екатерина Матвеевна осознавала свое женское одиночество, и почему-то сейчас она подумала об Иване Макаровиче Бархатове. И ей стало стыдно. Как могла она в такую минуту думать о нем?
Неторопливая смерть кротко смежала покорные старые веки Екатерины Семеновны. Дочери, чтобы не омрачить тихого ухода матери, сдерживали рыдания. Плач начался тотчас, как Марфенька-дурочка сказала, указывая на миску с водой, стоящую на столе:
- Глядите, глядите, кунается в воде ее душенька...
Маврик этого не видел и не мог видеть, потому что он был простой, обыкновенный, а не блаженный. Марфенька же видела, как душа Екатерины Семеновны, трижды окунувшись в святой воде миски и этим смыв с себя все земное, подлетела к портрету Матвея Романовича и коснулась его лица, после чего Матвей Романович улыбнулся душе. Этого Маврик тоже не мог видеть по той же причине. Но что это было именно так, мальчик не сомневался.
VI
В эту зиму не было елки у Маврика. А та, что доставил Терентий Николаевич, пошла на похоронную хвою. Обрубленные сучья были разбросаны вместе с другими привезенными из леса от зашеинского дома до кладбищенских ворот.
Траур по бабушке не позволил Маврику побывать и на других елках. Ему не запрещали этого, но ему было понятно и так, что в этом году неприлично скакать и петь по крайней мере сорок дней после смерти бабушки, которые он проживет у тети Кати.
Тетя Катя очень часто плакала по бабушке, и Маврику приходилось каждый раз утешать ее:
- Неужели ты, тетя Катя, не понимаешь, что ей там будет лучше с дедушкой? О чем же ты?
- Лучше-то лучше, - соглашалась тетя Катя, - но дома тоже неплохо было мамочке.
Это настораживало мальчика. В бога, в загробную жизнь он верил твердо и непреложно. Для него было ясно все, кроме разве одного, о чем он стеснялся спросить. А ему очень хотелось знать, в чем ходит бог-отец, когда он не в раю, а у себя дома. Неужели он, так же как отец Михаил, как отец протоиерей, тоже ходит в этих... в брюках. Это ужасно. Санчик говорит:
- Наверно, да. А в чем же ему ходить у себя дома?
Ильюша сказал:
- Откуда я знаю. Если хочешь, спрошу у папы или у отца Петра. Уж он-то знает.
- Нет, нет, нет, - запротестовал Маврик. - Дай слово, что ни у кого не будешь об этом спрашивать!
Преследуемый неотвязной мыслью, не любивший невыясненных вопросов, Маврик задал тете Кате обходной вопрос:
- Тетечка Катечка, как ты думаешь, что носят под низом архиереи, владыки... И вообще святые?
Екатерина Матвеевна не нашлась, как ответить племяннику. И она сказала, поразмыслив:
- У них под низом кружева, кружева, кружева и такой рюш с тюлевыми оборками.
Маврик больше не задавал тете Кате подобных вопросов. Он понял, что она этого не знает и сама.
Тягостно тянулись сорок дней большого траура, но не успели они кончиться, как пришло известие о смерти бабушки Толлиной. Начался второй траур, хотя и не такой строгий.
Хоронить ее никто не поехал. Письмо из богадельни пришло после того, как она была похоронена. Да и кто мог поехать? У мамы на руках маленькая Ириша, у тети Кати свое горе. Да и зимой из отрезанной Мильвы не так-то просто, а главное - недешево было поехать в Пермь.
В письме сообщалось, что оставшееся имущество после Пелагеи Ефимовны Толлиной передано монастырю, взявшему на себя расходы по похоронам. А о том, что в бабушкиной подушке были зашиты для Маврика деньги и эти деньги выпорола из подушки старуха Шептаева, кровать у которой была напротив бабушкиной, - об этом никто не знал.
По бабушке Толлиной тоже было заказано сорокадневное моление. Бабушка ведь... Хоть и строгая, но мать Маврикова отца.
Траурная была эта зима. Снег и тот лежал какой-то черный. Говорят, что переменился ветер и дул из Замильвья, от этого садилось много сажи из заводских труб.
