— Мусабай, светик мой, что с тобой сталось? — сбросив накинутый на голову халатишко, Урин-буви поправила платок на голове и сейчас же начала засучивать рукава. — А ну, Шаходат-бану, быстро давайте чашку отрубей да четыре комочка соли. Одно дело — заболеть, другое дело — умереть. Ничего страшного, просто сглаз вошел в него. Мусабай, он приглядный у вас.
Старуха усаживается около меня, скрестив по-мужски ноги. Мать приносит из кухни чашку отрубей, но Урин-буви продолжает болтать с бабушкой о всяких пустяках. Это раздражает меня. Я кричу:
— Мама, воды! Ледяной воды! Горю весь…
Урин-буви поворачивается к бабушке:
— Не иначе, как сглаз это, подруженька. Видите, я еще не начала, а он уже мечется.
Внезапно у нее начинается приступ кашля, она долго не может передохнуть. А прокашлявшись, просит мать:
— Какой-нибудь платочек мне, хозяюшка! — и тут же принимается изгонять сглаз: — Не моя это рука, преподобной наставницы моей рука… — Она притворно зевает, кружит у моей головы завернутую в кисейный платок чашку с отрубями. — В голову ли дитятки моего вошел — сгинь, в ласковые ли глазоньки его вошел — сгинь. Сгинь, сгинь, сгинь! Не сгинешь — тебе проклятье, не изгоню — мне проклятье.
Старуха снова и снова притворно зевает. Потом осторожно разворачивает платок.
— Вай, подруженька! И лютый же сглаз поразил нашего мальчонку! Смотри, смотри, как вздулись отруби.
Она опять шепчет что-то про себя, читает какие-то молитвы, заклинания. Кружит чашку с отрубями вокруг моей головы, вокруг груди. Твердит что-то, повторяя свое «сгинь, сгинь». Долго, около часу, колдует надо мной.
Дымя исырыком, положенным на четыре горящих угля в совке, подходит мать.
— Бабушка, вы уж попутно и исырыком окурите его, улыбается она и протягивает совок Урин-буви.
— Хорошо, милая хозяюшка, — говорит Урин-буви и кружит надо мной совок с исырыком, приговаривая нараспев:
Несколько раз повторив свои заклинания, она возвращает совок матери:
— Вот, теперь сыночек твой поправится, будто с ним ничего и не было, как конь, будет здоров. Мои покровительницы-пери дали мне знать, что все недуги уже покинули его. А здоровье, говорят, превыше всякого богатства, свет мой.
Мать расстилает перед бабушкой и гостьей скатерть с угощениями, и у них начинается долгая беседа.
Я, закрыв глаза, прислушиваюсь к разговору старух.
— Подруженька, смотри, Мусабая на сон потянуло. А сон приходит, когда уходит болезнь, вот именно! — говорит Урин-буви.
— Да будет по вашему слову, милая! — говорит бабушка, отпивая из пиалы глоток чаю.
Пролежав три-четыре дня, я поднялся.
Я тогда верил в сглаз. И тому, что джины и пери могут принести человеку много зла, — тоже верил. Лишь много лет спустя сознание мое прояснилось, и я избавился от всяких суеверий.
В полдень, выйдя из школы, мы все бежим на перекресток.
— Чудо! Чудо!
— Диво! Диво!
— Трамвай это, трамваем называется! — говорит один из мальчишек. — Я слышал от больших, он бегает без лошадей!
Густо валит снег. На мне старый ватный халат, на голове истрепанная, замызганная шапка, на ногах ичиги с протертыми задниками и дырявые калоши со стершимися — скользкими подошвами. Усевшись журавлиным рядом по краю тротуара, мы поджидаем трамвая.
Откуда-то прибегает запыхавшийся Тургун. На нем поношенный камзол. Поверх тюбетейки повязан грязный платок — в холод Тургун всегда так прятал уши.
— Вот интересная штука! — говорит он, втискиваясь между Агзамом и мной. — Я до самого Каръягды бегал. Внутри какой-то человек продает ярлыки. Я пристроился было на ступеньке, да ярлычник закатил мне такую затрещину, что я еле ноги унес. А все-таки интересно. Прямо новый дом, сияет весь. А внутри скамейки ряд за рядом. Как припустит, не успеешь оглянуться, а он уже за версту укатил.
Мы слушаем, раскрыв рты.
— А двери есть в нем? — интересуется кто-то.
— Ну да! Есть дверь для входа, есть дверь для выхода. Понимаешь, лошадей нет, а он летит себе, погромыхивает только…
— Чудо! Чудо! — говорит один из мальчишек.
У чайхан, у бакалейных лавок по краю тротуара сидят, опустившись на корточки, помрачневшие, притихшие старики.
— Конец свету настает. Всякие чудеса являются. Все это знаки могущества всевышнего, по его воле, — говорит какой-то старик, теребя жиденькую бороденку.
Неожиданно со стороны Хадры, с грохотом, с беспрерывным звоном подкатывает трамвай. Мы все шумно вскакиваем, окружаем новенький сверкающий вагон. Трамвай внезапно трогается и быстро удаляется, а у Катартерека опять останавливается. Запыхавшиеся, мы гурьбой бежим вслед. Но добежать не успеваем, он снова трогается и катит дальше.
— Ничего, сейчас другой подойдет! — дергает меня за руку озорной, обо всем осведомленный Тургун. — Видал, Мусабай! Целый дом, большой, просторный.
— Чудо! Я слышал сейчас, будто вон по той проволоке какая-то сила течет, правда это, друг? — спрашиваю я, показывая глазами на провод.
