—Зря, старик, бороду морозишь. В Балакове ты человек пришлый, в чужом, горкинском доме живешь. Тебя и в поселенном списке нет.
Дедушка заспорил с уполномоченным, но Махмут Ибрагимыч, забежавший поинтересоваться, о чем идет на сходке разговор, потянул дедушку за рукав, сказал:
—Зачем на его слова своя хороший слова тратишь? Пы-люнь и ногой три! Он — денежный, ты — бедный. Кричи, караул шуми, он уха зажимает, и псе. Айда домой!
Дедушка больше на сходки не ходил.
О том, что комитет народной власти избран, а председателем в нем поставлен доктор Зискинд, стало известно на страстной неделе.
Заглянувши к нам, Пал Палыч с сокрушением говорил:
—Не того, не того я ждал, но что поделаешь.— И он беспомощно развел руками.— Сила, говорят, и солому ломит. А она пока у таких, как господин Зискинд-с. Что говорить-с... Революцией он клянется, красного галстука не снимает, а представителей трудового народа в комитете народной власти один человек. Остальные все-с так называемый деловой народ. Вот как хотите, а весной все иначе пойдет. Глянет солнышко, осветит-с и правду и ложь. Трудовые люди поймут, во всем разберутся...
А весна будто и не начиналась. Май на исходе, тепла же не было и нет. Холод, сушь, непрестанно дуют ветры. Косматые косяки пыли с метельными повизгами мчатся по широким балаковским улицам и, взвихриваясь, вздымаются выше церковных куполов. Небо из края в край затянуто желтой мутью, и солнце за ней рыжее, негреющее, похожее на круглый противень, кованный из выцветшей красной меди. Куда ни посмотришь, всюду шуршащие на ветру сумерки. По улицам, переулкам и площадям они будто ворочаются и движутся вместе с песчаной поземкой, в степи за речкой Балаковкой колышутся пепельно-сизой пеленой, а над затоном и Волгой свисают бурыми пологами, купая края в разлохмаченной волнами белопенной ревущей воде.
Теперь мы с дедушкой сторожим и казенные дровяные и лесные склады. Огороженные со стороны Балакова глухим тесовым забором, они на полверсты растянулись на суглинистом крутобережье Волги, в самой горловине затона.
Волга хоть и очистилась от льда и разлилась, однако настоящего половодья нет. Пароходов тоже не было ни сверху, ни снизу. Редко-редко в разбудораженной ветрами туманистой волжской дали прочернеет рыбачья будара или по самому стержню проползет плот. Но заметишь это только днем, а ночью гудит непроглядная тьма, злобно урчат, сшибаясь, волны и с грохотом ударяют в берег, сотрясая его.
Нынче нам сторожить ночью. Вышли пораньше, чтобы за* светло дойти до Волги. Старшой дневной смены Никанор Игнатьевич Лушонков сдал дедушке ключи от ворот и заторопился домой. А его напарник Серега Курняев оборочные мочки 1 на лапте порвал и теперь сидит на березовом обрубке и вплетает новые. Разминая пальцами и смачивая слюной лычко, Серега жалуется на Лушонкова:
—Поганый он. На людях ласковый. Не говорит, а поет, ровно жаворонок в небушке. А останься с ним глаз на глаз — поедом ест. Лапоть-то я через него сгубил.
Дедушка подсвечивает ему фонарем, советует, как удобнее вплести новую мочку. Серега встряхивает нечесаными светлыми волосами, опасливо поднимает на него серые глаза, усмехается, но лычко подсовывает под ту петлю, на которую указывает дедушка.
Я сдружился с Серегой почти с первого дня знакомства. Однажды Пал Палыч остановил меня на улице и, придерживая за рукав, торопливо заговорил:
—Вот что-с, молодой человек. Выслушай и деду передай. Устроил я в сторожа на склады малого одного. Не с вами в смену, однако устроил-с. Приголубьте его. Паренек он славный, но уж очень горькой судьбы. И ты, Ромаша, поговори с ним, и так, знаешь, подушевнее, подушевнее...
Встретившись с Серегой, я никак не мог найти повода для разговора. Он сидел на пороге сторожки и, опустив руки с коленок, исподлобья рассматривал меня. Лицо у Сереги узкое, будто его когда-то сжали, а нос вытянули и заострили. Плечи вислые, руки короткие, с жилистыми кистями и цепкими пальцами. Рассматривал он меня долго, а потом вдруг передернул плечами и заявил:
—Пал Палыч баил, что парнишка совсем, а ты вон какой здоровенный. Чего стоишь? Садись, потолкуем, пока наши старшие склады обходят.
Поначалу наша беседа шла вяло. Потужили, что долго тепла нет, поговорили о сходках и замолчали. Но вот затеялся разговор про народный комитет, про доктора Зискинда, и Серега расшумелся на всю сторожку, утверждая со слов Пал Палыча, что Зискинд человек вредный и не своим делом занялся. Я не пытался защищать Зискинда, а только сказал, что доктор он хороший. Серега накинулся на меня:
Там уж!.. Ежели тебя лечил, то — звезда среди дня? А за кого он стал? За богатеев!..
А откуда ты знаешь, что он меня лечил?— перебил я Серегу.
