И теперь целыми днями стрекочет и жужжит у нас в доме прялка, а бабаня, слегка пригнувшись и раскачиваясь, выщипывает и выщипывает из туго притянутой к рогульке пуховой кудели тончайшую, паутинную нить. А вечером, когда не станет видно, той ли тонины у нее получается прядево, принимается за вязанье. Вязать она может и з темноте. Подложив подушку за спину, сидит, большая, широкая, с суровым, окаменевшим лицом, и только узловатые пальцы в движении да слегка подрагивают темные мешочки под глазами. Говорить с ней нельзя — с петли собьется.
«Видно, и радость к нам на волах едет»,— грустно думал я, подходя к дому.
Обычно бабаня встречала нас в прихожей. Сложив под фартуком руки, она стояла, пристально присматриваясь к нам, а затем приближалась, помогала дедушке стянуть с плеч брезентовый плащ, забирала у меня шапку и ворчливо приказывала:
—Не топчитесь, в кухню поспешайте. Назяблись, чай.
А нынче встретила на крыльце. Без платка, в одном повойнике, съехавшем на самый затылок. Ветер разметывал по ее бугристому лбу жидкие прядки седин, колоколом надувал полосатую поневу, отбрасывал на сторону пестрый фартук.
—Где же вы пропадали?!—воскликнула она и с несвойственной ей веселой торопливостью взмахнула рукой.— Скорей! Гостья-то к нам какая!
Что за гостья, трудно было угадать, но бабаня радовалась, и ее радость мгновенно передалась мне. Крыльцо показалось необыкновенно высоким, сени с прихожей длинными, глаза мельком схватывали незнакомые вещи: рогожный куль, перетянутый просмоленной бечевкой, рыжий чапан, растянутый на ларе, черной дубки 1 полушубок на вешалке. Рванув дверь, я влетел в кухню.
У стола, откинувшись спиной к стене, сидела Царь-Валя. Ее голова с гребнем, усыпанным искристыми глазками, косо воткнутым в беспорядочно собранные на макушке волосы, едва не касалась верхней части оконного короба. Удивленный, я остановился4 не зная, что сказать. А она подтянула на плечи цветистую шаль, проворно и легко поднялась, подбежала, схватила меня сначала за плечи, затем за щеки и уши.
Ромашенька!—простуженным голосом воскликнула она.— Друг ты мой, золотая маковка!—Оттолкнула, придерживая за предплечья, всматривалась в меня, клоня голову то вправо, то влево, удивлялась:— А рослый-то! Ай тебя тут чем поливали?!
Дубы поливать — время терять,— смеясь, откликнулась бабаня.— Они, Захаровна, первый десяток годов квело растут, а на втором их сама земля подкидывает. Курбатовская порода.— И кивнула на дверь:— Вон она идет!
Пригибаясь под почерневшей притолокой, в кухню вошел дедушка. Распрямился, снял шапку и, приветливо кивая, двинулся к Царь-Вале. Она отстранила меня и шагнула ему навстречу.
—Здравствуй, Валентина Захаровна!—И дедушка поклонился ей, касаясь рукой пола.— С добрыми ли вестями занесла тебя к нам непогодушка?
Царь-Валя дождалась, когда дедушка разогнется, молча обняла его и трижды поцеловала из щеки в щеку. Некоторую пору они стояли лицом к лицу, словно читая в глазах друг друга. Царь-Валя чуть-чуть повыше дедушки, но одинаковая по ширине плеч. Оба стройные, красивые.
Пока дедушка и Валентина Захаровна стояли и, взволнованно улыбаясь, рассматривали друг друга, бабаня накрывала стол. И куда делось ее обычное спокойствие? Разрумянилась, на лбу маленькими бисеринками испарина.
Чего стоишь? Раздевайся!—толкнула она меня в плечо и, положив руки на грудь, прикрыв глаза, сказала:—Ох уж и нарадовала меня Захаровна! Ох уж и нарадовала!— и метнулась к дедушке, к Царь-Вале, прикрикнула: — Хватит посреди избы стоять! Садитесь к столу, кормить вас стану. Захаровна, садись, милая. Да порадуй уж и их.
Перво-наперво вам от Макарыча поклонов несчетно,— сказала Царь-Валя, усаживаясь за стол.
Где же ты его повидала, Захаровна?—удивился дедушка.
А расскажу, все расскажу,— пообещала она.— Поедим-ка сначала, а то я со вчерашних полден одной водицей питалась.
Я смотрел на Царь-Валю, нетерпеливо ожидал, когда она начнет рассказывать.
И вот она отодвинула от себя миску, обмахнула концом шали губы и заговорила:
—От вас-то я тогда в Казань мотнулась. Дружку моему цирковому помочь. Доплыла хорошо. А его не застала. В Питер увезли — долечивать да деревянные ноги делать. Пока до него добралась, царя спихнули. И что вы скажете: только я в Питере из вагона, и вот тебе — Павел Макарыч! Идет навстречу и руки размахнул, ровно ждал меня. Обрадовалась я ему чуть не до слез. Чего же, здравый он. Может, чуточку похудел. Ну, и забот-то у него, поглядела я потом, ой как много! Работает он на механическом заводе, инструменты выдает. А революция пошла — его в рабочий комитет выбрали. Так уж и не знаю, когда он спит. День и ночь на ногах. Ну это ладно!—Хлопнув кулаком по ладони, Царь-Валя вдруг нахмурилась и заговорила тихо, словно по большому секрету, о том, как живут люди в Питере, как там идет революция.
