– Нет. Я дошёл до Кара-Кунгея, до Беш-Таша, обошёл весь Джети-Суу, расспрашивал, никто не видел. Когда конь обессилел, я, боясь, что он издохнет так понапрасну, зарезал его и раздал мясо жителям Мазар-Суу с условием, что в следующий мой приезд они отдадут мне деньги. Вот и возвращаюсь с самого Кушчу-Суу по предгорьям.
– Не волнуйся, – успокоил его Чиркей. – Как только ты ушёл, все члены фермы решили, что будем расплачиваться вместе.
– Нет-нет. Чике, спасибо за поддержку, но я найду Бурую Ызамат. Её никто не зарежет, позарились, наверное, на её внешний вид, на дойность, вот и увели её, чтобы присвоить, – возражал отец словам Чиркея.
– Ладно, тогда отдохни неделю. Может, подумаешь не спеша.
– Хорошо.
Хотя отцу это и не нравилось, женщины с мужьями приходили проведать его, как будто он вернулся из Гиссарского лихолетья.
Как только люди разошлись по домам, отец выпил большую чашу варенца, разбавленного толокном, и как только голова его коснулась подушки, стал потихоньку похрапывать.
Через несколько дней отец, умоляя, выпросил у Чиркея коня, занял одну сторону перемётной сумы небольшим бурдюком кислого отцеженного молока и толокном, вторую – хлебом, небольшим количеством вяленого мяса, масла, получил благословение соседей и с неискоренимой надеждой пустился в путь на поиски коровы. Перед тем как отпустить узды лошади, он обратился ко мне:
– Сынок, помогай матери, не спи до обеда, на этот раз я вернусь быстрее. Посмотрю среди живности Кара-Жыгача, Сортового, Шевченко, Маркса. Найду – хорошо, а на нет и суда нет. В конце концов, вернусь ведь. Да и конь чужой, не дай бог околеет он, – добавил он в конце.
Я слушал его прямо как взрослый. Может, потому что он, бедный, объяснял всё в подробностях, до мельчайших деталей. Наконец он натянул поводья.
– Ну, теперь ты уж не маленький, – повторил он. – Человек мужает в трудности, начинает мыслить трезво. Мне пора, смотри за хозяйством…
На сей раз он не ущипнул меня за нос, не поцеловал в щёки, даже не попрощался и уехал. Мне показалось, он расплакался бы, если подошёл бы ко мне близко и обнял. Отец всегда был сердобольный. Я остался стоять как истукан. Отец с матерью, обсуждая что-то, вместе уходили к косогору. Вдруг отец наклонился к матери и, обхватив её за шею, то ли поцеловал её, то ли что-то прошептал ей на ухо. Затем он резко отпустил мать и, погнав коня изо всех сил по склону горы, исчез из виду.
Не только я, но и все доярки хмуро уставились вдаль и провожали его взглядом. Солнце уже поднялось высоко, молоко было процежено. Двигатель машины тоже давно умолк. Не слышно ни мычания коров, ни блеяния овец. Вся скотина удалилась далеко к пастбищу. В ущелье тишь да благодать.
Обычно не очень заметные веснушки отчётливо проступили на бледном челе матери и сделали её некрасивой. Войдя в дом, она улеглась на бок, глядя в сторону кухни, и, прикрыв веки, притворилась спящей. Я и сам понял, что она ни с кем не хочет разговаривать. Я не стал её ни о чём расспрашивать, а сидел молча. Услышав шорох и шёпот за дверью, я выглянул и увидел трёх женщин, направлявшихся к нам. Стыдливо глядя на землю, я тихо прошептал им, что мать уснула, и с полпути отправил их восвояси. Женщины тоже не посмели войти, повернулись назад и молча пошли обратно. Их лица тоже были мрачны и хмуры, как осеннее небо. Видно, это событие на них тоже произвело тягостное впечатление.
На меня была возложена большая ответственность, и я почувствовал себя значительным, держась так же важно, как это делали взрослые люди, то есть меньше говорил, выполнял любую работу, не ожидая чьего-либо распоряжения. Мать моя иногда смотрела на меня удивлённо, видимо, полагая, что я слишком рано повзрослел. Я вставал наравне с нею, после того, как она подоит коров, выгонял их на верхнее пастбище, а телят оставлял ниже, у входа в ущелье Чаар, затем, как делали взрослые, укладывался на бок и долго глядел в ту сторону, куда ушёл отец. После этого я собирал связку из спиреи и золотарника, растущего под зарослями, чтобы вскипятить молоко, вечером помогал подоить коров и таким образом завершал всю свою работу. И так повторялось изо дня в день. Таковы были все мои обязанности.
Через несколько дней, после полудня, в самом конце косогора показалась голова Бурой Ызамат, ущелье огласилось радостным криком счастливых односельчан. В последние дни, наверное, все мысли людей были заняты лишь Бурой Ызамат. Казалось, всё село жило только заботами о несчастной корове.
