Он очнулся утром в каком-то грязном закоулке и, ощущая ломоту во всем теле, поплелся домой. Выстоять мессу в день Святого Стефана, тоже большой праздник, было ему не по силам, и он неумытым повалился в постель, испытывая одно неодолимое желание — спать. Анна же, как назло, выглядела здоровой и бодрой. Повязав голову косынкой, она наблюдала за работой сирийской горничной.
Она изображала из себя покорную жену и соглашалась с каждым словом своего повелителя, но Рожер не мог забыть насмешливую улыбку, которой было встречено его появление, и уснул в отвратительном настроении.
Следующие несколько дней он по-прежнему дулся на Анну, хотя и не помнил, почему. Она же, продолжая вести себя учтиво, обращала на его слова меньше внимания, чем прежде. Как он ни взвинчивал себя, но придраться было не к чему. Он так и не сумел сформулировать, в чем заключалась ее вина.
В Епифанов день, шестого января 1099 года, совет вождей вновь собрался в главном дворце Антиохии. Как повелось с осени, итальянцы и итальянские норманны стояли за Боэмунда, прованцы — за греческого Императора, а остальные колебались. Но одно обстоятельство сильно поколебало позиции Алексея: все знали о захвате Лаодикеи и дружно решили, что существование греческого порта на южной границе земель, занятых пилигримами, означает окружение и угрозу будущего вторжения. В результате к партии Боэмунда примкнуло много новых сторонников. Поэтому совету не оставалось ничего иного, как без особых проволочек утвердить графа Тарентского в правах князя, принять решение об окончании паломничества и назначить на весну возвращение домой. Однако поддерживаемый церковью Раймунд Тулузский держал про запас сюрприз: каждый посетивший утреннюю мессу (а в великий праздник это было практически все войско) услышал страстную проповедь о долге продолжать поход до освобождения Иерусалима.
Рожер принадлежал к приходу отца Ива, который совершал службу за походным алтарем, установленным в одном из шатров герцога. Когда они с Анной вышли наружу, юноша сказал, что ничего иного от бретонского священника и не ожидал. Но за праздничным обедом во дворце герцога он понял, что и все остальные слышали тот же призыв. Рыцари отнеслись к этой идее без особого восторга: священники давно прожужжали им уши напоминаниями о долге перед христианством, и они научились не обращать на эти призывы никакого внимания, поскольку те противоречили их мирским устремлениям. Священники были обязаны так говорить (и было бы странно, если бы они этого не делали), но право решать дальнейшую судьбу войска оставалось за знатнейшими сеньорами. Общее мнение гласило: пусть граф Тулузский завоевывает хоть весь мир, а остальные к середине лета уже будут дома.
Однако когда Рожер днем пошел к коновязи проведать своего коня, выяснилось, что проповедь произвела неизгладимое впечатление на нижние чины. Лучше всего это выразил арбалетчик Фома:
— Он прямо сказал, что мы должны делать. Он говорил, что ни Антиохия, ни Карфаген, ни испанские города, находящиеся в руках неверных, не идут ни в какое сравнение с Иерусалимом. Он сказал, что паломничество потеряет всю свою божественную суть, если мы повернем обратно, когда до Святой Земли осталось рукой подать, и что только жадность и нерадивость рыцарей — прошу прощенья, сир, — заставляет нас всех вернуться. Он говорил, что раз бедные угодны богу больше, чем богатые, мы должны продолжать поход, и Иерусалим падет перед нашими копьями и арбалетами без всяких рыцарей с их длинными мечами. Это была очень хорошая проповедь, сир! Жаль, что на ней было мало рыцарей: наш отец Петр не из благородных. Говорят, отец у него простой крестьянин.
С дотошностью неграмотного конюший приготовился дословно повторить услышанное, но Рожер прервал его. Восстановить смысл проповеди по этим фрагментам было несложно. Личность священника тоже была понятна — человек, вышедший из простонародья, поносит богатых и знатных и воспевает достоинства худородных и бедных. В Англии среди приходских священников таких было большинство, и, если они начинали настраивать пехотинцев против начальства, это могло иметь самые серьезные последствия. Он сурово ответил Фоме:
— Я нанял тебя за недельную плату присматривать за моим конем. Если хочешь, можешь уйти: я легко найду на твое место какого-нибудь сирийца. Но ты тоже давал клятву герцогу Нормандскому и должен повиноваться его приказам, иначе будешь считаться бунтовщиком. А если говорить о том, что пехота может победить и без рыцарей, то вспомни судьбу отрядов отца Годескалька и Вальтера Голяка. Ничего вы не сделаете без рыцарей в этой стране конных лучников!
— Виноват, сир, — ответил Фома, инстинктивно прикрывая лицо рукой. — Я только повторил то, что услышал на утренней проповеди. Конечно, я предпочел бы служить вам, пока вы не соберетесь домой. Я думаю остаться здесь до самой смерти.
