Все это казалось очень странным, но более всего удивляло поведение турецкого гарнизона: турки капитулировали безо всяких условий, не требуя, чтобы им сохранили жизнь и свободу, когда обрушилась всего-навсего одна башня и возникла одна (правда, обширная) брешь. Днем безоружный Годрик сумел присоединиться к группе таких же простолюдинов, которым разрешили войти в город. Рожер решил, что недостойно расставаться с мечом даже ради Никеи, и отправил Жака пастись с остальными лошадьми. Вернувшись, Годрик рассказал таинственную историю.
— Знаете, сир, похоже, что всех нас здорово надули. Они восстановили церкви, в которых турки совершали свои дьявольские обряды, и больше ничего! Турецкие рыцари сидят у дверей своих домов. Никто из них не собирается уходить, и я уверен, что завтра все они объявят себя воинами византийского императора. Кажется, горожане боятся нас больше, чем турок. Конечно, эти греки и уговорили турок сдаться греческому коменданту, боясь во время грабежа потерять все свое барахло. Они получили бы поделом, если бы мы сожгли город с ними вместе. А живут здесь прекрасно — куда лучше, чем в Италии. Вы бы только посмотрели на мощеные улицы, колонны, арки и лавки на рыночной площади! В конце концов, мы должны получить с них хороший выкуп, если только все будет по-честному.
С этим ничего нельзя было поделать. Похоже, помощь восточным христианам все больше и больше начинала оборачиваться помощью византийскому императору. Рожер уныло поплелся прочь.
Одиночество юноши заставляло его тосковать. Среди паломников было множество рыцарей того же воспитания и положения в обществе, но почти все они были старше, и прежде чем примкнуть к походу, успели повоевать. Сторонники герцога оказались единственными, кто не подвергся нападению по пути в греческую столицу, и это заставляло их ощущать некую неполноценность. Казалось, товарищей Рожера ничуть не интересовали клятвы верности и взаимные обязанности вассалов и сеньоров: клятвы они давали охотно, но при этом всегда лелеяли тайную мысль о бунте. Англия была далеко, за тридевять земель. Почти одиннадцать месяцев прошло с тех пор, как они вышли в поход. Даже гонцу пришлось бы добираться туда несколько недель. Англия была отдаленной окраиной цивилизованного мира, и со всех сторон ее теснили варвары: скотты, ирландцы, валлийцы… На юго-востоке лежали Франция, Испания, Италия, Германия, и центром этого мира был Рим. Но к границам его подступали толпы неверных. Воспитанный на рассказах о войнах против испанских мавров и славян, Рожер прошел через все романские страны, где в ходу была латынь, и попал теперь сюда, но Палестина оказалась бледным подобием той страны, что являлась ему в мечтах, — то была страна могучих городов и заброшенных полей, где нет ни сеньоров, ни вассалов, а есть только налогоплательщики и сборщики податей, наемные солдаты и всесильный император, захвативший трон в результате военного мятежа… Ему хотелось вновь услышать монахов, поющих в аббатстве Бэтл, увидеть свой манор и таверну, в которой торгуют пивом, но все это было так далеко… Он завернулся в одеяло и заплакал, вспоминая родной Суссекс.
Весь следующий день Рожер бесцельно слонялся вокруг лагеря. Он увидел запряженную быками повозку, стоявшую у разрушенной усадьбы, и греческую семью — женщин и детей, сосредоточенно обкладывавших дерном прохудившуюся крышу. Крестьяне выбивались из сил, пытаясь залечить раны, нанесенные войной, и все говорило о том, что они считают изгнание турок благодатью божьей. Во время обеда глашатаи оповестили воинов, что дань собрана и будет роздана вождями своим вассалам за час до ужина. Задолго до этого времени Рожер оказался у шатра герцога. Он присоединился к толпе рыцарей, которые явились кто верхом, кто ведя коня в поводу: каждому было велено явиться во всеоружии, поскольку доля добычи определялась по его вкладу в победу. Добыча была скромная, хотя опытные рыцари уверяли, что так бывает всегда, когда собранную богатую дань делят на тысячи частей. В конце концов, герцог Нормандский не стал требовать больше того, что ему положено: другой на его месте урвал бы себе львиную долю. Но герцог всегда славился мотовством, а не скупостью.