Вскоре после того, как вопрос с фильмом был решён, а Мэри устроилась на плече у сына, подшучивая над собственной необразованностью, Мэттью смог дышать свободнее. Он увлёкся просмотром, не забывая изредка спрашивать у Доминика, какой тон он услышал в той или иной реплике. Тот отвечал охотно поначалу, но после увлёкся фильмом так же сильно, как и сам Мэттью, а Мэри и вовсе засопела, заснув прямо под боком у сына.
Он тихо поднялся и направился на кухню, на что Доминик, будто прикованный к экрану, даже не обратил внимания. Помешал чуть пригоревшее рагу и выключил сковороду. К тому времени, как он практически закончил варить спагетти, сонная Мэри образовалась прямо за спиной, ненавязчиво отодвигая его в сторону.
– Ты хорошо готовишь, Мэттью?
– Приходится.
– Мне почему-то приятно знать, что такой мужчина, как ты, холост, – она поджала губы, а потом засмущалась. Он поспешил отвести взгляд, который люди называли пристальным, для него же совершенно обычный, чтобы не смущать ещё больше. – Ну, я хотела сказать…
– Понимаю, – и он правда понимал. – Это, на самом деле, лучший комплимент в моей жизни.
– Люди привыкли осуждать одиночество и называть его эгоизмом, – она помешала спагетти и выключила плиту, с улыбкой обращаясь к Мэттью. – Просто завистники.
– Справедливо, – он тоже улыбнулся.
– Фильм уже закончился. Пора ужинать.
Уловив намёк, Мэттью отправился за Домиником, но его на первом этаже не оказалось. Столкнувшись с ним на лестнице, он прочистил горло, привычным жестом поправляя на носу очки, когда почти упавший на него Доминик оказался непозволительно близко, но двинулся вниз так же спешно, с блестящей улыбкой, будто для него подобное было обыкновенной случайностью.
Под рёбрами пару раз кольнуло. Чувство голода разыгралось непозволительно сильно. И не потому, что за весь день он выпил лишь чашку кофе. Он всегда ставил духовное выше материального, наслаждаясь исключительным спокойствием и размеренностью своей эмоциональной атмосферы. Но не с Домиником. Даже находясь в одном доме со своей мамой, он умудрялся вызывать его на бой с собственной природой. В конце концов, Мэттью оставался мужчиной. Которому нравились другие мужчины.
Дальше дела пошли ещё хуже. Присутствие Мэри явно ни в чём не ограничивало её сына. Он то и дело норовил коснуться своей ногой щиколотки Беллами, ведь они сидели напротив, и холодные взгляды, казалось, только подстёгивали его. Он тянулся за салфеткой и солонкой в то же время, что и Мэттью, находил способы коснуться или указать на что-то едва заметное словами. Но его шалости сами собой сошли на нет, когда Мэттью и Мэри разговорились о вегетарианстве.
– Он закатил мне истерику, когда ему было восемь, – она улыбнулась. – Сказал, что слышал в школе, из чего делаются бургеры и котлеты.
– Ма-а-м, – Доминик смешно склонил голову, глядя на Мэри как минимум так, будто она сдавала стратегически важные данные врагу.
– Отказался? – удивился Мэттью.
– Да, он всегда был настойчивым, прямо с пелёнок, – она хихикнула, и Мэттью понял – подшучивала над сыном. Тот устроил забастовку, с двойным усилием налегая на еду и не глядя ни на одного из них. – Меня называли плохой матерью, осуждали за спиной. Такая вот аристократия, – вздохнула она. – Когда в школе попросила не заставлять.
– Впечатляюще, – только и заметил он, вдруг чувствуя, как с плеч падает целый горный массив. В конце концов, Доминик был обычным молодым человеком, со своими неловкими историями и особыми чертами, но никак не опасным противником. Нарушителем спокойствия, да, но всё же…
– Что? – почти обиженно ляпнул он, и Мэттью поспешил убрать усмешку с лица и опустить взгляд в порядком опустевшую тарелку, охотно принимаясь за остатки.
Оставив ему ещё пару листов с заданиями на интонационную разметку, Мэттью откланялся, тепло прощаясь с Мэри, которая собиралась уехать через пару дней, и обещая снова, под откровенным взглядом Доминика, присмотреть за ним.
Мэттью в полной мере осознал, что значило это обещание, только через пару часов, уложив Пусиандра на колени и гоняя его любимым фантиком на верёвочке. Крыс встал на задние лапки и завертел носом, когда фантик вдруг замер, и пополз к нерадивому хозяину на плечо, едва взобравшись по узкой лямке чёрной майки.
Сняв тыкающего носом в ухо Пусиандра с плеча, он прижал его к груди, в размышлениях водя носом по его холке вперёд-назад.
Значило всё это только одно – у Доминика появилось официальное право ни на шаг не отходить. Что, безусловно, было неправильным. Конечно же, неправильным.
Он не был ханжой. Мэттью мог даже сравнить себя со змеёй, которой требовалось двое суток лишь на то, чтобы запустить процесс пищеварения. Он упускал самые естественные и явные намёки, а после полного осознания полученной информации думать и вовсе не хотелось. По простой логике, взятой из психологии позднего юношеского возраста, Доминик должен был противиться любому контролю. Но вместо этого он намеренно сталкивал Мэттью со своей матерью. О причинах подобного поступка просто не хотелось знать.