– Не для всех счастье – убогая квартирка и чаи со старыми ханжами. И вообще счастье тут ни при чем. Жизнь должна быть настоящая, живая. Жить – значит действовать.
– Фредерика, ты навредишь настоящим, живым людям!
– Это их беда.
– Тебе самой будет плохо.
– Ничего, выдержу.
Александр заглянул Марине через плечо в черное зеркало меж белых ламп. Ее лицо блестело от вазелина, которым она стирала смертную бледность, сизые, набрякшие веки и бо́льшую часть морщин на лбу и в уголках рта.
– Говорят, это к беде: подобраться вот так сзади и возникнуть в чужом зеркале.
– Не знаю, не слыхал. Я пришел лишь сказать, что вы чудо.
– Вон, Нарцисс, из моего зеркала. Я прекрасно вижу, что в милом зеркальце на стене я не первая красавица в нашей стране. Скажешь, нет? Смертная луна пережила затмение. Погоди, дружок, дай стереть краску: что тут нарисовано, а что уже мое… Ну как, доволен?
– Я в восторге, я очарован, я тронут. Ваш финал – чистейшая магия.
– А ты не умеешь делать комплименты.
– Ну, коли вы это знаете, то знаете и когда я бываю искренен.
Она рассмеялась, состроила гримаску-другую мягким замшевым ртом:
– А ведь она была права, что сторонилась зеркала. Александр, милый, ты помнишь, как это у Киплинга?
Это?
– Да, как-то так. Впрочем, в моем возрасте лицо – собственность. Богатство, средство к существованию, что угодно, только не я сама. А теперь уходи. Когда я нарисую новое лицо для журналистов, можешь вернуться и вывести меня к ним под руку. Мы будем неплохо смотреться. Сегодня была славная публика.
– Публика обожает вас…
Он поцеловал Марине руку, поклонился изможденному лицу в зеркале и вышел.
Наверху, в Большом зале, возбужденно роилась публика, актеры и все остальные. Александр, то и дело останавливаясь, чтобы выслушать комплименты, со всей возможной скоростью пробирался к Кроу и Лоджу. Вовремя заметил Джеффри с младенцем и успел уклониться. Потом толпа весьма удачно столкнула его с Томом Пулом. То ли от несмытого грима, то ли от усталости и духоты, в отсвете лучей, направленных на Диану и нимф с их окоченелой добычей, Пул казался каким-то серым.
– Том! Спасибо. Ты прекрасно сыграл.
– Поздравляю с успехом. Ко мне уже подходили из местной газеты и «Манчестер гардиан» – они в восторге. Послушай, Александр… ты мой друг, и я должен с тобой поговорить. О том, что ты вчера видел…
– Том, давай просто условимся, что я ничего не видел.
– Черта с два. Все ты видел, и мне наплевать. Ну или почти. Я просто не знаю… Я так дальше не могу. Я должен кому-то сказать. Я безумно люблю это… это дитя, и…
– Но стоит ли рассказывать именно мне?..
Том, квадратный, белобрысо-благопристойный Том выдохнул:
– Ну если ты не против…
– А это у вас не мимолетное, не «сон в летнюю ночь»?
– Это с самого начала было по-другому, а теперь тем более. Она беременна. Ей кажется, что она беременна. Я без нее жить не могу, а она без меня не только может, ей со мной делать нечего, понимаешь? Ты видел, какая она? А я кто? Никто, педагог из педучилища. Через год, через два она… Да что говорить! Пока я еще могу ей что-то дать, мог, вернее, потому что теперь эта беременность, и…
– Том… чего ты от меня хочешь?
– Не знаю. Ничего. Просто выслушай. Ты не болтлив, и ты умен. Мне нужно было это высказать. Проверить: могу я взять и обычным голосом все сказать… Ты ее не видел? Я к ней подойти не смею.
– Играла она волшебно.
– Дева Астрея… Девой она не была. Я бы ее пальцем не тронул, но она мне сказала… дала понять, что у нее уже все было. С двоюродным братцем. Шли якобы на охоту и бешено любились в рощах и амбарах.
– А как же Элинора…
Элинора была жена Тома.
