– Не знаю.
– Закрой занавески.
Он закрыл занавески, зажег камин и угольно-алую лампу у кровати. Обернулся к Стефани:
– Что же теперь?
Она не знала.
Они не решались лечь вместе – не из примитивного страха неудачи, а из тихой, коварной, глубоко залегающей боязни неловкости. Что, если грянет в дверь кто-то из обитателей викариева гнезда? Что, если заявятся прихожане с вопросами веры? Дэниел опасался древних пружин своей кровати и легкого запаха плесени, что раньше его не беспокоил. Стефани страшилась его моральных принципов. Грех – а для Дэниела это грех, полагала она, – сложная вещь. Лечь с ней для него наверняка запретно, но он был твердо намерен запрет нарушить, и это жарко волновало ее. Все сразу сделалось важней и серьезней, чем, бывало, ее кембриджские постельные случаи. Хотя… Стефани вдруг поняла, что сама сводила переживания очередного любовника до повседневного, свойского уровня, на котором предпочитала существовать. Прыжок в неизведанные глубины чужого греха и его последствий страшил ее. Она не хотела, чтобы из-за нее Дэниел упал в собственных глазах. Не хотела потом увидеть бурю его раскаяния. Она сжимала свой звездчатый берет и все крутила его перед собой, как пушистый щит добродетели.
– Сними хотя бы пальто, – сказал он.
Стефани слишком уж медленно и аккуратно повесила пальто на один из стульев, имевшихся тут в изобилии. Дэниела раздражала эта бессмысленная осторожность. Скрипнув половицей, он боком шагнул к ней и обнял за талию.
Стефани попыталась отстраниться.
– Что такое?
– А если ты потом пожалеешь?
– Не пожалею. С тобой ни о чем не пожалею.
– Но тебе ведь не положено…
– Сейчас это не важно. Раз меня это не заботит, то и тебя не должно.
– Но
– Послушай, ты ведь в самом акте ничего такого не видишь?
– Да, но я не…
Дэниел видел, что́ ее беспокоит, но не знал, как тут ответить: для себя он уже все решил и не намерен был терзаться ни сейчас, ни после. Он видел, что мощь и ясность прожитого вместе дня, моря, неба, ветра расточается сейчас впустую. Чтобы отвлечь ее, сказал с первобытным лукавством:
– Знаешь, я раньше никогда… никогда, собственно…
Ничто подобное его не волновало, ибо он неверно полагал, что страсть и чуткость любви вполне заменят телесный опыт. Но цели своей добился, отвлек ее.
– Это совсем не важно, – сказала она.
Дом молчал. Дэниел раскрыл постель. Стефани не останавливала его. Спросила:
– У тебя есть полотенце?
– Полотенце?
– Да, нужно будет полотенце.
Дэниел нашел полотенце, белое в красную полоску, и положил на подушку. Он не знал, с чего начать: раздеть ее или раздеться самому.
Она сказала:
– Если погасить свет и не шуметь, то они, даже если вернутся, ничего не узнают.
– Да.
Погасили свет, быстро разделись и легли. Холодная плоть и жаркая, темное и бледное тесно сомкнулись в тесной кровати.
Получилось не слишком ладно: спешили, ритма не нашли, ежесекундно боялись упасть с кровати, и почти до самого конца мешали им скрипы пружин и ползущие куда-то скользкие простыни. Дэниел, сверх сил возбужденный, не всегда знал, внутри он или снаружи, к ней движется или от нее. Стефани, непривычная к острому наслаждению, и не старалась выманить оргазм, чего обезумевший Дэниел, кажется, не заметил. По крайней мере, он не попытался ни приблизить его, ни извиниться за недохватку. Стефани это скорей понравилось: обошлись без неловкости. Им стало жарко и влажно, они отяжелели и запутались. Потом Дэниел простонал, и все кончилось.
Он отвернулся. Она села, тревожно заглядывая в его застывшее, замкнутое лицо. Она не знала, что он чувствует. Не знала, кто он такой. Почти ждала, что вот он вскочит и разразится покаянным ревом или воплями восторга. Ни в том ни в другом ей не найдется места, а неловкость будет мучительная, невыносимая.
Он приоткрыл лукавые глаза и улыбнулся довольной, ленивой улыбкой:
– Ну, по крайней мере, начало положено. Это, я думаю, самое главное. Дальше будет лучше.
Она опустила глаза.
– И до чего славно вот так на тебя смотреть. Все у нас правильно.
Он тяжелой рукой притянул ее золотистую головку себе на грудь. Стефани лежала к нему вплоть, привыкая к его твердым выступам, к тяжелым складкам плоти. Его огромная ладонь покоилась в ложбинке ее спины, другая потонула в ее волосах. Она чувствовала, как их тела перетекают друг в друга, слышала мощный бег его сердца.
– Тебе удобно? – спросил он.
– Мне волшебно.
– Ты можешь себе представить… – Конец предложения куда-то от нее ускользнул.
– Что?
– Можешь представить, что некоторые женятся просто так, без настоящего желания? А посмотришь на людей – похоже, что таких много. Но это же бессмысленно, если нет настоящего…
– Может, они просто боятся одиночества?
– Не знаю. Я бы, например, не боялся.
Эта его твердость во всем тревожила и восхищала ее. Стефани легонько вздохнула, и настал сон.
