Группа плотников под руководством Миронова начала тесать балки для крыши. Болезненно морщился Миронов, слушая тупые чавкающие удары выщербленных топоров. Не выдержал смоленский плотник, сунул топор за пояс, пошел в деревню искать точило.
Вызвавшийся класть печь тихий, незаметный Качанов отогревал на костре мерзлую глину, приготовлял раствор в двух немецких касках. В углу землянки Гребенюк самозабвенно рубил гвозди из проволоки. Кто его знает, о чем задумался бывший кузнец, но только Авдееву, попросившему у него бумажки на закрутку, пришлось во второй и в третий раз повторить свою просьбу, пока Гребенюк услышал его.
– Ты, разом, не оглох? – удивился Авдеев.
– А? Что? Бумажку? – встрепенулся Гребенюк и, протягивая Авдееву мятый газетный листок, виновато улыбнулся.
К обеду крышу перестлали полностью, оставалось только засыпать землей.
Качанов долго усаживался, начиная класть печь. Работал он с той особой четкой неторопливостью, которая присуща всем настоящим мастерам. Когда Качанов протягивал руку к кирпичу – казалось, тот сам прыгал ему в пальцы. Пока он нес кирпич к кладке, другая рука сама собой, без видимого участия мастера, зачерпывала жестяной самодельной кельмой раствор из каски и размазывала его ровным слоем. Кирпич опускался на смазку и сразу, без правки, ложился точно на свое место, приобретая такой вид, будто всю жизнь только и мечтал, чтобы лечь именно на это, уготованное ему Качановым место. А когда печник легонько ударял болтом, заменяющим ему молоток, по кирпичу, тот сейчас же незамедлительно кололся и на половинки, и на четвертушки, как мастеру было угодно.
Проведав, что Качанов творит чудеса, весь взвод собрался в землянке вокруг печи, которая вырастала на глазах.
Работал Качанов молча и только один раз бросил подручным Боровикову и Крутицкому, замешкавшимся с подноской кирпича, каким-то новым для всех, повелительным голосом хлесткое слово:
– Шевелись!
И все как один с возмущением глянули на провинившихся подручных, и никто не удивился, что Боровиков, не дающий никому спуска, на этот раз промолчал.
– Ты, Качанов, и в самом деле печник! – с уважением сказал Авдеев и вдруг до боли ясно ощутил превосходство Качанова над собой – беспокойным, неуживчивым человеком, не знающим толком ни одного ремесла, исколесившим за свою жизнь всю страну и нигде не нашедшим себе места. – До войны где работал?
– На Магнитке, огнеупорщиком, – не сразу ответил Качанов.
И все словно заново увидели его и подивились, как это они раньше не замечали, какой Качанов ловкий и полезный человек. А Авдеев пожалел даже, что зря сегодня утром обругал Качанова, когда при получении завтрака тот нечаянно толкнул его под руку.
– Не знал я, что он такой мастерущий! – оправдываясь перед самим собой, смущенно пробормотал Авдеев, а вслух, чтобы Качанов не сердился на него за утреннее, сказал громко: – Золотые руки!
– Руки-то руками, – подхватил Боровиков, опуская на пол стопку кирпича и вытирая потный лоб. – Только нечего было на такую махину размахиваться: кирпич на исходе.
– А ему до самого верху кирпичную трубу тянуть совсем без надобности, – догадался Авдеев. – Дальше можно железное колено пустить, еще быстрей нагреваться будет! Так ведь, Качаныч?
Мастер молча кивнул головой.
– Сам-то из каких краев будешь? – не унимался Авдеев, гордый тем, что все были свидетелями его догадливости.
– Воронежский я, – суховато ответил Качанов, которому всеобщее внимание начало уже надоедать.
– Проезжал я у вас… Как же, местность знакомая! – оживился Авдеев, наивно радуясь тому, что побывал в тех краях, откуда был родом такой знаменитый печник.
Строгий рокот моторов в небе ворвался в мирную беседу: звено советских бомбардировщиков шло на бомбежку. Знакомый привычный звук разом напомнил о близком фронте, о войне, которую бойцы второго взвода, приохотившись к мирной работе, не вспоминали уже целых полдня.
– Дадут наши немцам чёсу! – сказал Крутицкий.
Сверху кирпичной кладки магнитогорский огнеупорщик вмазал чугунную плиту, добытую расторопным Кузьмишкиным, и стал прилаживать жестяную трубу.
– Оце гарно! – одобрил Сероштан, большущей пятерней своей провел по плите и облизнулся, предвкушая грядущие чаепития.
Авдеев принес охапку дров, и, как только Качанов закрепил трубу, печь затопили. Толстая витая струя дыма поползла из-под неплотно прикрытой дверцы топки.
– Н-да, дымит… – разочарованно сказал Авдеев.
– Разве это дымит? – накинулся на него Кузьмишкин. – Дымок только маленько пошаливает!
Однако, глотнув расшалившегося дымка, санитар поперхнулся и закашлялся. Дым густо валил из всех печных щелей. Вскоре затянуло всю землянку, трудно стало дышать. Избегая смотреть на Качанова, словно тот обманул их, все смущенно топтались на месте, кашляли, чего-то ждали.
– Должно, дрова сырые, – предположил сердобольный Кузьмишкин, и все обрадовались, что причина найдена и Качанов тут не виноват.
– А вы хотели, чтобы Авдеев сухих дров принес? – спросил абхазец Юра Бигвава.
