Катя послушно подошла к подругам. Тося бесцеремонно стащила с Катиной счастливой головы простенькую косынку, открыла шкаф, который после щедрой смазки Ксан Ксаныча больше уже не скрипел, покопалась там, как в собственном бауле, вытащила на свет божий другую косынку, поярче, и повязала ее Кате.
– Глянет Сашка – и наповал! – Тося подтолкнула Катю к двери, повернулась к безучастной Вере и запоздало спросила: – Мам-Вера, можно?
Вера равнодушно кивнула. Катя взялась за ручку двери и оглянулась на горемычных своих подруг. Рядом с черной бедой, витающей над их головами, собственное простое и безоблачное счастье показалось вдруг ей каким-то грубым, почти неприличным.
– Вера, Кислица, хотите, никуда я не пойду? – дрогнувшим голосом самоотверженно предложила она. – Я же не виноватая, что у нас с Сашкой все гладко идет: встретились – полюбили, комнату дадут – поженимся… Мы с ним даже и не поссорились ни разу! – презирая себя за такую неинтересную любовь, призналась Катя. – Остаться?
Катя с готовностью отстегнула верхнюю пуговицу пальто.
– Иди, иди, без счастливых обойдемся! – неподкупно сказала Тося, не разрешая Кате-самозванке примазаться к ним и на даровщинку попользоваться их высокой печалью.
За окном Сашка призывно заиграл на гармони. Катя виновато потупилась, застегнула пуговицу и тихонько выскользнула из комнаты, стыдясь прочного своего счастья.
Тося по-старушечьи покачала головой.
– Как нитка за иголкой! – осудила она Катину покорность. – Вот она, женская судьба… Подумать только, как эти ироды над нами измываются! А ведь сами виноваты, сами!.. Вот мы вчера по истории проходили: было, оказывается, такое времечко, когда женщины всем на свете командовали. Всем-всем! Оч-чень правильное было время, я только названье позабыла… Вот дырявая башка!
Тося в сердцах шлепнула себя по голове.
– Матриархат, что ли? – подсказала Вера.
– Ты тоже знаешь? – удивилась Тося и хищно сжала руку в кулак. – Вот где они у нас сидели, голубчики! Так нет, пожалели их древние бабы, выпустили… – Великое разочарование прозвучало в Тосином голосе. – Если б сейчас… этот самый матриархат бы, уж я бы кой над кем досыта поиздевалась!
Сначала Вера рассеянно слушала Тосину болтовню. А потом нелепые исторические изыскания Тоси как-то незаметно отвлекли Веру от мрачных ее мыслей, и она невольно посветлела лицом. Все дело было, видимо, в том, что никак нельзя было долго слушать Тосю и предаваться печали: одно исключало другое…
– Любовь, – горько сказала Тося. – Сколько про нее нагородили!.. Я когда маленькая была, все думала: слаще меда эта любовь, а она – горче горчицы!
– Рано еще тебе так говорить, – остановила ее Вера.
– А оно всегда так: сначала все рано и рано, а потом уж и поздно, а в самый раз никогда не бывает…
– А ты поумнела! – снова удивилась Вера.
Тося отмахнулась от такого поклепа.
– Значит, и ты разочаровалась в любви? – с проснувшимся любопытством спросила Вера.
– Угу… разочаровалась! – охотно согласилась Тося, в глубине души по-детски гордясь тем, что ее чувства можно обозначить таким солидным книжным словом.
– И Пушкину больше не веришь?
Тося смутилась:
– Что ж Пушкин? Он еще в каком веке жил! А теперь…
Она безнадежно махнула рукой.
– Выходит, переметнулась ты на Анфисину сторону, – осудила Вера.
Сравнение с непутевой Анфисой озадачило Тосю.
– Анфиска вообще… – Тося начертала в воздухе крест, зачеркивая всякую любовь на всем белом свете. – А я… Может, где и есть любовь… – Она дважды взмахнула вытянутой до предела рукой, показывая на далекие загоризонтные края. – А у нас в поселке нету, за это я ручаюсь!
Тося клятвенно ударила себя кулаком в грудь и поведала самую свежую свою тайну:
– Знаешь, я вообще решила не жениться… это самое, замуж не выходить. А ну их! Будем с тобой дружить – и проживем за милую душу. Вот увидишь! И кто это выдумал, что обязательно надо кого-то любить? Чего, в сам-деле! Это все одно воображенье!.. На жизнь себе я всегда заработаю, а то попадется какой-нибудь пропойца – мучайся потом с ним! Одной спокойней, правда, мама-Вера? Хочу халву ем, хочу пряники!
Она живо вскочила с койки, достала из своей тумбочки кулек с одним-единственным мятным пряником, разломила его пополам, одну половинку сунула Вере, а другую принялась жевать сама.
– Я мятные уважаю, можно потом зубы не чистить, – поделилась Тося давним своим открытием.
Сказала она это так же горячо и серьезно, как прежде говорила о любви и матриархате. И впервые за все время их беседы Вера улыбнулась – дивясь Тосе и против воли любуясь ею. Она вдруг подумала, что ей труднее было бы жить на свете и переносить застарелую свою боль, если б рядом не было вот этой безалаберной девчонки. Раньше, до встречи с Тосей, Вера уважала людей умных и образованных и даже мужа своего, в общем-то, полюбила за то, что он был очень вежливым и знал много иностранных слов. И теперь она не совсем понимала, почему так привязалась к Тосе. Глупой ее, конечно, назвать нельзя, но и умом особенным Тося не блещет. Скорей она умна не так головой, как своим сердцем…
