В полдень, еще до открытия заседания, близ судейского стола стоял солдат посыльный, лошадь которого фыркала возле пролома. Симурдэн писал депешу. Вот что он писал: «Граждане-члены Комитета общественного спасения. Лантенак захвачен в плен. Он будет казнен завтра». Затем он проставил число, подписал депешу, сложил, запечатал ее и передал ее посыльному, который немедленно ускакал.
После того он произнес громким голосом:
– Отоприте темницу.
Стоявшие возле двери два жандарма отодвинули запоры, отворили дверь и вошли в карцер.
Симурдэн поднял голову, скрестил на груди руки, взглянул на дверь и крикнул:
– Приведите арестанта!
В оставшейся отворенной двери появился среди двух жандармов арестант. То был Говэн.
– Говэн! – воскликнул, вздрогнув, Симурдэн и вслед затем сейчас же прибавил: – Я арестанта требовал.
– Я и есть арестант, – ответил Говэн.
– Как ты? А Лантенак?
– Лантенак свободен. Он ушел.
– Да, да, действительно, – заговорил Симурдэн дрожащим голосом, – этот замок принадлежал ему, он знает в нем все входы и выходы. Из темницы есть, вероятно, какой-нибудь потайной выход. Мне бы раньше следовало об этом подумать. Он, очевидно, нашел какое-нибудь средство бежать, обойдясь без всякой посторонней помощи.
– Нет, ему помогли бежать, – промолвил Говэн.
– Помогли бежать? Но кто же?
– Я.
– Ты! Не может быть! Ты бредишь!
– Я приходил к нему в темницу, разговаривал наедине с узником, отдал ему свой плащ, закутавшись в который он вышел из темницы вместо меня, а я остался в ней вместо него. А теперь я здесь перед вами.
– Неправда, не может быть, ты этого не сделал.
– Нет, это совершенная правда. Я это сделал.
– Приведите сюда Лантенака!
– Да говорят же вам, что его уже нет здесь. Солдаты, видя на нем мой плащ, позволили ему беспрепятственно пройти, приняв его за меня, тем более что было еще темно.
– Ты с ума сошел!
– Я рассказываю только то, что было.
Наступило молчание. Наконец, Симурдэн начал, заикаясь:
– Но в таком случае ты заслуживаешь…
– Смерти, – закончил за него Говэн.
Симурдэн был бледен, как мертвец, и неподвижен, как человек, которого только что поразила молния. Он, казалось, задыхался. На лбу его выступили крупные капли пота. Наконец ему удалось придать своему голосу некоторую твердость, и он проговорил:
– Жандармы, посадите подсудимого на его место.
Говэн уселся на табурет подсудимого.
– Жандармы, обнажите ваши сабли, – продолжал Симурдэн.
Это была обычная формула, употреблявшаяся в военно-полевом суде, когда подсудимый обвинялся в преступлении, за которое полагалась смертная казнь. Жандармы обнажили сабли.
Голос Симурдэна снова принял свое обычное выражение.
– Подсудимый, встаньте! – проговорил он.
Он больше уже не обращался к Говэну на «ты».
Говэн поднялся с места.
– Ваше имя? – спросил Симурдэн.
– Говэн, – ответил подсудимый.
– Ваше звание? – продолжал Симурдэн допрос.
– Командующий экспедиционной колонной на северном побережье.
– Вы находитесь в родстве или свойстве с бежавшим пленником?
– Я его внучатый племянник.
– Известна ли вам прокламация Конвента?
– Я вижу один ее экземпляр на судейском столе.
– Что вы можете объяснить по поводу этого декрета?
– Что я скрепил его своей подписью, велел приводить его в исполнение и сам составил то объявление, внизу которого значится мое имя.
– Выберите себе защитника.
– Я сам себя буду защищать.
– Слово за вами.
К Симурдэну снова возвратилась вся его невозмутимость. Только эта невозмутимость была больше похожа на неподвижность скалы, чем на спокойствие человека.
Говэн молчал, как бы собираясь с мыслями.
– Что вы можете сказать в свою защиту? – продолжал Симурдэн.
Говэн медленно поднял голову и, ни на кого не глядя, ответил:
– А вот что: одна вещь помешала мне разглядеть другую; доброе дело, увиденное мною вблизи, скрыло от взоров моих сотню преступных дел; с одной стороны, старик, с другой стороны, трое детей, все это встало между мной и сознанием моего долга. Я забыл про сожженные деревни, про опустошенные поля, про умерщвленных пленников, про добитых раненых, про расстрелянных женщин, про Францию, выданную англичанам, – и освободил убийцу отечества. Я виновен. Говоря это, я как бы свидетельствую против самого себя. Но это не соответствует действительности: я говорю за себя. Когда виновный признает свою вину, он спасает единственное, что заслуживает спасения, – свою честь.
– И вы больше ничего не можете сказать в свое оправдание? – спросил Симурдэн.
– Я могу только прибавить, что, будучи начальником, я должен был подавать собой пример и что так же должны поступать и вы, господа, как судьи.
– Какой пример вы подразумеваете?
– Смертную казнь. Я нахожу ее справедливой и даже необходимой.
– Садитесь, подсудимый.
