Марат сидел неподвижно и не слушал, очевидно, чем-то сильно озабоченный. Он держал в руках и нервно мял какую-то бумагу, на которой тот, кто развернул бы ее, мог бы прочесть следующие строки, написанные рукою Моморо и, по всей видимости, заключавшие в себе ответ на сделанный Маратом вопрос: «Ничего не поделаешь против всемогущества уполномоченных комиссаров, в особенности против делегатов Комитета общественной безопасности. Хотя Жениссье и сказал в заседании 6 марта: «Каждый член комитета тот же король», но это неверно: они гораздо могущественнее королей; они имеют неограниченное право казнить и миловать. Массад в Анжере, Трюльар – в Сент-Аманде, Нюн – при генерале Марсэ, Паррен – при Сабльской армии, Мильер – при Нюрской армии – все они всемогущи. Клуб якобинцев назначил даже Паррена бригадным генералом. Обстоятельства все изменяют. Комиссар Комитета общественной безопасности держит в своих руках главнокомандующего».
Марат смял бумагу, сунул ее в карман и медленными шагами подошел к Монто и Шабо, продолжавшим болтать и не заметившим, как он вошел в зал.
– Слушай, Монто или Марибон, – говорил Шабо, – я выхожу из Комитета общественной безопасности.
– Почему? Чем ты недоволен?
– Помилуй! Там священнику поручают наблюдать за дворянином…
– А!
– За дворянином, как ты…
– Я не дворянин, – сказал Монто.
– Попу…
– Вроде тебя…
– Я не поп, – заметил Шабо.
Оба расхохотались.
– Ну, расскажи подробнее, в чем же дело? – продолжал Монто.
– А вот в чем. Какой-то поп, по имени Симурдэн, назначен состоять уполномоченным комиссаром при каком-то виконте, по фамилии Говэн; виконт этот командует экспедиционным отрядом, выделенным из армии, охраняющей морское побережье. Теперь дело в том, чтобы не позволить дворянину вести двойную игру, а попу – изменить делу республики.
– Это очень просто, – возразил Монто. – Следует только пустить в ход смерть.
– И я того же мнения, – проговорил приблизившийся к ним Марат.
Оба собеседника подняли головы.
– А, здравствуй, Марат, – сказал Шабо. – Тебя что-то редко стало видно на наших заседаниях.
– Мой доктор предписывает мне брать ванны, – ответил Марат.
– Нужно быть осторожным с ваннами, – заметил Шабо: – Сенека умер в ванне.
– Не беспокойся, Шабо, – сказал Марат, улыбаясь, – здесь нет Нерона.
– Да, но зато здесь ты, – проговорил грубый голос. Это был Дантон, пробиравшийся к своему месту.
Марат даже не обернулся и сказал, наклоняясь к Монто и Шабо:
– Послушайте! Я пришел сообщить вам нечто важное. Нужно, чтобы кто-нибудь из нас троих внес сегодня в Конвент проект одного декрета.
– Только не я, – проговорил Монто. – Меня не слушают, потому что я маркиз.
– И меня тоже не слушают, потому что я капуцин, – заметил Шабо.
– И меня не слушают, потому что я Марат, – проговорил Марат.
Все они замолчали. Из Марата нелегко было вытянуть ответ. Однако Монто решился спросить его:
– Так какого же декрета ты хочешь, Марат?
– Я желаю казни каждого военачальника, который позволит убежать пленному бунтовщику.
– Да ведь такой декрет существует, – заметил Шабо. – Он был принят еще в конце апреля.
– Но на деле он не применяется, – возразил Марат. – По всей Вандее, все только и делают, что позволяют пленным бежать, и все совершенно безнаказанно дают им убежище.
– Ну, значит, Марат, декрет этот не исполняется.
– Значит, Шабо, нужно предложить Конвенту, чтоб он заставил исполнять его.
– Да при чем же тут Конвент, Марат? Это дело касается Комитета общественной безопасности.
– Цель могла бы быть достигнута, – добавил Марат, – если бы Комитет повелел вывесить этот декрет во всех вандейских общинах и показал бы два-три примера.
– На крупных личностях, – добавил Шабо: – на командирах отдельных частей.
– Да, этого, пожалуй, было бы достаточно, – пробормотал Марат сквозь зубы.
– Ну, так за чем же дело стало? – спросил Шабо. – Предложи это сам Комитету, Марат.
Марат пристально посмотрел ему в глаза, что заставило смутиться даже Шабо.
– Комитет общественной безопасности, Шабо, – проговорил он, – это – Робеспьер; а я не желаю иметь с ним дела.
– Ну, хорошо, я поговорю с ним, – объявил Шабо.
На следующий же день было разослано предписание Комитета общественной безопасности, обязывающее объявить во всех городах и общинах Вандеи о неукоснительном исполнении декрета, назначающего смертную казнь за всякое содействие бегству пленных «разбойников» и инсургентов.
Декрет этот являлся лишь первым шагом. Вскоре Конвент пошел еще дальше. Несколько месяцев спустя, а именно 11 брюмера II года (в ноябре 1793 года), когда город Лаваль открыл свои ворота перед вандейскими беглецами, он издал декрет, в силу которого всякий город, который даст у себя убежище бунтовщикам, подлежал уничтожению и срытию.
Со своей стороны европейские монархи объявили в манифесте герцога Брауншвейгского, составленном эмигрантами и управляющим делами герцога Орлеанского, Линноном, что всякий француз, схваченный с оружием в руках, будет расстрелян, и что если хоть один волос упадет с головы короля Франции, то Париж будет стерт с лица земли.
