– А откуда держите путь?
– Из Парижа. Только я еду окольными дорогами.
– Еще бы! Большие дороги не безопасны. Впрочем, почта еще ходит.
– До, но только до Алансона. Туда я доехал в почтовой карете.
– А-а, скоро во Франции уже не будет почты! Не хватает лошадей. За лошадь в триста франков платят шестьсот, а к фуражу и не подступишься. Я сам прежде держал почту, а теперь приходится держать постоялый двор. Из 1313 прежних содержателей почтовых станций двести бросили это занятие. А что, гражданин, вы платили прогоны по новому тарифу?
– Да, начиная с первого мая.
– Значит, по двадцати су за милю в карете, по двенадцати – в кабриолете и по пяти – в телеге. А эту вы лошадь купили в Аланосе?
– Да, в Аланосе.
– И вы ехали на ней целый день?
– Да, с самого рассвета, равно как и вчера и третьего дня.
– Оно и видно. Вы проехали, значит, на Домфрон, Мортен и Авранш. Послушайтесь моего совета, гражданин, – отдохните. И лошадь ваша устала, да и вы, вероятно, не менее того.
– Лошади имеют право уставать, но люди этого права не имеют.
Хозяин снова уставился на путника и увидел перед собою лицо спокойное, серьезное и даже строгое, обрамленное седыми волосами. Затем он перевел взор на дорогу, на которой ни в ту ни в другую сторону не видно было ни души, и спросил:
– И вы решаетесь путешествовать совершенно один?
– Нет, у меня есть конвой: моя сабля и мои пистолеты!
Хозяин принес ведро воды и напоил лошадь, не переставая смотреть на приезжего и бормоча сквозь зубы:
– До чего он похож на священника!
– Вы говорите, что в Доле дерутся? – спросил всадник.
– Да. Вероятно, мы сейчас услышим выстрелы.
– Но кто же дерется?
– «Бывший» с «бывшим»; один «бывший» дерется за республику, а другой – за короля.
– Да ведь уже нет больше короля.
– Все равно: есть дофин. И любопытнее всего то, что оба «бывшие» – родня между собой.
Всадник внимательно слушал его. Трактирщик продолжал:
– Один молод, другой стар; племянник сражается против дяди. Дядя – роялист, племянник – республиканец; дядя начальствует над белыми, племянник – над синими. Ну, эти-то уж не пощадят друг друга, нет! Вот увидите! Это – борьба не на жизнь, а на смерть. Хотите ли знать, гражданин, какими любезностями они обмениваются? Прочтите-ка вот эту афишу; старик велел расклеить ее повсюду, на всех заборах, на всех деревьях и даже на моей двери.
Трактирщик поднес свой фонарь к листу бумаги, наклеенному на одной из створок дверей, и так как афиша была напечатана очень крупными буквами, то всадник, не слезая с коня, мог прочесть следующее:
«Маркиз Лантенак имеет честь уведомить племянника своего, господина виконта Говэна, что если ему, маркизу, удастся захватить господина виконта, то он с превеликим удовольствием велит его расстрелять».
– А вот и ответ, – продолжал трактирщик, оборачиваясь и освещая фонарем другую афишу, приклеенную рядом с первой, на другой створке двери. Путник прочел:
«Говэн предупреждает Лантенака, что если он Лантенака захватит, то велит его расстрелять».
– Вчера, – сказал трактирщик, – на мою дверь наклеили первую из этих афиш, а сегодня утром – вторую. Как видите, ответ не заставил себя долго ждать.
Путник вполголоса, как бы говоря сам с собою, произнес следующие слова, которые трактирщик расслышал, но которых не мог понять.
– Да, это уже не гражданская война; это – война семейная. Впрочем, оно так и лучше. Обновление народов может совершиться только этой ценой, – и затем, не спуская глаз со второй афиши, он поднес руку к шляпе и отдал ей честь.
– Видите ли, в чем дело, гражданин, – продолжал трактирщик. – Мы, жители городов и местечек, стоим за революцию, поселяне – против нее; другими словами, мы – французы, они – бретонцы. Это борьба горожан против мужиков. Они называют нас мещанами, мы их называем мужланами. Дворяне и попы стоят за них.
– Ну, однако же, не все, – проговорил всадник.
– Понятно, не все, гражданин; вот видите ли, – прибавил он, указывая на обе афиши, – виконт против маркиза. – И он пробормотал сквозь зубы: – И к тому же бьюсь об заклад, что я теперь беседую с бывшим попом.
– А на чьей же стороне пока успех? – спросил всадник.
