Симурдэн молча и важно слушал их беседу.
-- Кстати, Гешан, -- вспомнил вдруг Говэн, -- а где же лестница?
-- Не привезли, командир.
-- Как так, ведь мы сами видели повозку под охраной конвоя.
-- На ней привезли не лестницу, -- ответил за Гешана Симурдэн.
-- А что же тогда привезли?
-- Гильотину! -- ответил Симурдэн.
XV
О том, что не следует класть в один карман часы и ключ
Маркиз де Лантенак был не так уж далеко, как предполагали преследователи. Тем не менее он находился в полной безопасности, вне пределов досягаемости.
Он шел следом за Гальмало.
Лестница, по которой они с Гальмало спустились последними, выводила в узкий сводчатый проход, из которого попадали в ров под аркой моста, а оттуда в естественную расщелину, которая вела в лесную чащу. Расщелина, прорезавшая склон оврага, вилась под густым покровом зелени, надежно укрытая от чужих глаз. Здесь был в безопасности любой беглец. Достигши этой расщелины, он мог ужом проскользнуть в лес по ее извивам, служившим ему верной защитой. Строители даже не потрудились замаскировать потайной выход, ибо сама природа превосходно спрятала его в зарослях колючего кустарника.
Маркизу оставалось просто идти вперед. О костюме, вернее о перемене костюма, заботиться ему не приходилось, так как с первого дня своего прибытия в Бретань он носил крестьянское платье, считая, что его знатности ничто умалить не может.
Он снял только шпагу и бросил ее в кусты вместе с портупеей.
Когда Гальмало и маркиз выбрались из потайного хода в расщелину, пятеро их товарищей -- Гинуазо, Уанар Золотая Ветка, Любовника, Шатенэ и аббат Тюрмо уже скрылись.
-- Птицы-то, как видно, упорхнули, -- заметил Гальмало.
-- Последуй и ты их примеру, -- сказал маркиз.
-- Значит, ваша светлость, вы желаете, чтобы я вас оставил?
-- Конечно. Я тебе уже говорил. Бежать можно только поодиночке. Где пройдет один, там двое попадутся. Вдвоем мы только привлечем к себе внимание. Я тебя погублю, а ты погубишь меня.
-- Ваша светлость, вы здешние места знаете?
-- Да.
-- Значит, встреча назначена у камня Говэнов, ваша светлость?
-- Да, завтра. В полдень.
-- Я приду. Все мы придем.
Гальмало помолчал.
-- Ах, ваша светлость, подумать только, -- мы вдвоем плыли с вами в открытом море и я хотел вас убить, -- я ведь не знал, что вы мой сеньор. Вы могли бы мне это сказать, да не сказали! Вот какой вы человек!
Маркиз прервал его:
-- Англия и только Англия! Иного выхода нет. Надо, чтобы через две недели англичане были во Франции.
-- Я еще не успел вам, ваша светлость, отдать отчет. Я все ваши поручения выполнил.
-- Поговорим об этом завтра.
-- Слушаюсь. До завтра, ваша светлость.
-- Погоди. Ты не голоден?
-- Да как сказать. Я к вам торопился. Уж теперь и не помню, ел я нынче что-нибудь или нет.
Маркиз вынул из кармана плитку шоколада, разломил ее пополам, протянул одну половину Гальмало, и сам откусил от другой.
-- Ваша светлость, не заблудитесь, -- сказал Гальмало, -- направо будет ров, а налево -- лес.
-- Хорошо. А теперь оставь меня. Иди.
Гальмало повиновался. Вскоре он исчез во мраке. Сначала слышен был хруст веток под его ногами, потом все смолкло; несколько секунд спустя уже невозможно было определить, в каком он скрылся направлении, отыскать его след. Вандейская Дубрава, ощетинившаяся кустарником, изрезанная оврагами и запутанными тропками, была славной пособницей беглецов. Здесь человек даже не исчезал, а как бы растворялся без остатка. Именно та легкость, с какой в мгновение ока рассеивались вандейские банды, сдерживала наши армии, и подчас они останавливались в нерешительности перед отступающей Вандеей, перед противником, умеющим так мастерски ускользать.
Маркиз стоял неподвижно. Он принадлежал к той породе людей, которые стремятся подавлять в себе все чувства, но и он не смог сдержать сладостного волнения, вдыхая свежий воздух, столь приятный после запаха крови и резни. Знать, что ты спасся от неминуемой гибели, видеть перед собой свою разверстую могилу и вдруг оказаться в безопасности, вырваться из лап смерти и возвратиться к жизни -- все это могло потрясти даже такого человека, как Лантенак; и хотя ему доводилось бывать в самых опасных передрягах, он не мог сдержать мгновенного волнения, охватившего его глухую к впечатлениям душу. Он не мог не сознаться себе, что он доволен. Но он быстро подавил это движение души, подозрительно походившее на обыкновенную радость.
Он вытащил часы и нажал репетитор. Который сейчас мог быть час?
