Революция есть дело Неведомого. Можете называть это дело прекрасным или плохим, в зависимости от того, чаете ли вы грядущего, или влечетесь к прошлому, но не отторгайте ее от ее творца. На первый взгляд может показаться, что она -- совместное творение великих событий и великих умов, на деле же она лишь равнодействующая событий. События транжирят, а расплачиваются люди. События диктуют, а люди лишь скрепляют написанное своей подписью. 14 июля скрепил своей подписью Камилл Демулен, 10 августа скрепил своей подписью Дантон, 2 сентября скрепил своей подписью Марат, 21 сентября скрепил своей подписью Грегуар, 21 января скрепил своей подписью Робеспьер; но Демулен, Дантон, Марат, Грегуар и Робеспьер лишь писцы Истории. Могущественный и зловещий сочинитель этих незабываемых строк имеет имя, и имя это бог, а личина его Рок. Робеспьер верил в бога, что и не удивительно.
Революция есть по сути дела одна из форм того имманентного явления, которое теснит нас со всех сторон и которое мы зовем Необходимостью.
И перед лицом этого загадочного переплетения благодеяний и мук История настойчиво задает вопрос: Почему?
Потому -- ответит тот, кто ничего не знает, и таков же ответ того, кто знает все.
Наблюдая эти стихийные катастрофы, которые разрушают и обновляют цивилизацию, не следует слишком опрометчиво судить о делах второстепенных. Хулить или превозносить людей за результат их действий -- это все равно, что хулить или превозносить слагаемые за то, что получилась та или иная сумма. То, чему положено свершиться,-- свершится, то, что должно разразиться, -разразится. Но извечно безоблачная синева тверди не страшится таких ураганов. Над революциями, как звездное небо над грозами, сияют Истина и Справедливость.
XII
Таков был этот Конвент, к которому приложима своя особая мера, этот воинский стан человечества, атакуемый всеми темными силами, сторожевой огонь осажденной армии идей, великий бивуак умов, раскинувшийся на краю бездны. Ничто в истории несравнимо с этим собранием людей: оно -- сенат и чернь, конклав и улица, ареопаг и площадь, верховный суд и подсудимый.
Конвент склонялся под ветром, но ветер этот исходил от тысячеустого дыхания народа и был дыханием божьим.
И ныне, после восьмидесяти лет, всякий раз, когда перед человеком, -историк ли он, или философ, -- встанет вдруг образ Конвента, человек этот бросает все и застывает в раздумье. Нельзя взирать рассеянным оком на великое шествие теней.
XIII
Марат за кулисами
На следующий день, после свидания на Павлиньей улице, Марат, как он и объявил накануне Симонне Эврар, отправился в Конвент.
Среди членов Конвента имелся некий маркиз Луи де Монто, страстный приверженец Марата; именно он поднес Собранию десятичные часы, увенчанные бюстом своего кумира.
В ту самую минуту, когда Марат входил в здание Конвента, Шабо подошел к Монто.
-- Эй, бывший, -- начал он.
Монто поднял глаза.
-- Почему ты величаешь меня бывшим?
-- Потому что ты бывший.
-- Я бывший?
-- Да, ты, ты ведь был маркизом.
-- Никогда не был.
-- Рассказывай!
-- Мой отец был простой солдат, а дед был ткачом.
-- Ну, завел шарманку, Монто!
-- Меня вовсе и не зовут Монто.
-- А как же тебя зовут?
-- Меня зовут Марибон.
-- Хотя бы и Марибон, -- сказал Шабо, -- мне-то что за дело?
И прошипел сквозь зубы:
-- Куда только все маркизы подевались?
Марат остановился в левом коридоре и молча смотрел на Монто и Шабо.
Всякий раз, когда Марат появлялся в Конвенте, по залу проходил шопот, но шопот отдаленный. Вокруг него все молчало. Марат даже не замечал этого. Он презирал "квакуш из болота".
Скамьи, стоявшие внизу, скрадывал полумрак, и сидевшие там в ряд Компе из Уазы, Прюнель, Виллар, епископ, впоследствии ставший членом Французской академии, Бутру, Пти, Плэшар, Боне, Тибодо, Вальдрюш бесцеремонно показывали на Марата пальцем.
-- Смотрите-ка -- Марат!
-- Разве он не болен?
-- Как видно, болен, -- явился в халате.
-- Как так в халате?
-- Да в халате же, говорю.
-- Слишком уж много себе разрешает.
-- Смеет в таком виде являться в Конвент!
-- Что ж удивительного, ведь приходил он сюда в лавровом венке, почему бы не прийти в халате?
-- Медный лоб, да и зубы словно покрыты окисью меди.
-- А халат-то, глядите, новый.
-- Из какой материи?
-- Из репса.
-- В полоску.
-- Посмотрите лучше, какие отвороты!
-- Из меха.
-- Тигрового?
-- Нет, горностаевого.
-- Ну, горностай-то поддельный.
-- Да на нем чулки!
-- Странно, как это он в чулках!
-- И туфли с пряжками.
-- Серебряными.
-- Ого, что-то скажут на это деревянные сабо нашего Камбуласа!
На других скамьях делали вид, что вообще не замечают Марата. Говорили о посторонних предметах. Сантона подошел к Дюссо.
-- Дюссо, вы знаете?
-- Кого знаю?
-- Бывшего графа де Бриенн.
-- Которого посадили в тюрьму Форс вместе с бывшим герцогом Вильруа?
-- Да.
-- Обоих знавал в свое время. А что?
-- Они до того перетрусили, что за версту раскланивались, завидя красный колпак тюремного надзирателя, а как-то даже отказались играть в пикет, потому что им подали карты с королями и дамами.
-- Ну и что?
-- Вчера гильотинировали.
-- Обоих?
-- Обоих.
-- А как они держались в тюрьме?
