Дружба царила меж этими двумя людьми, но меж двумя принципами не унималась вражда, как если бы единую душу рассекли надвое и разъединили навеки; и действительно, Симурдэн словно отдал Говэну половину души -- ту, что являла собой кротость. Светлый ее луч почил на Говэне, а черный луч, если только бывают черные лучи, Симурдэн оставил себе. Отсюда глубокий разлад. Эта тайная война рано или поздно должна была стать явной. И в одно прекрасное утро битва началась.
Симурдэн спросил:
-- Каково положение дел?
Говэн ответил:
-- Вы знаете это не хуже меня. Я рассеял шайки Лантенака. При нем теперь всего горстка людей. Мы загнали их в Фужерский лес. И через неделю окружим.
-- А через две недели?
-- Возьмем его в плен.
-- А потом?
-- Вы читали мое объявление?
-- Читал. Ну и что же?
-- Он будет расстрелян.
-- Опять милосердие! Лантенак должен быть гильотинирован.
-- Я за воинскую казнь, -- возразил Говэн.
-- А я, -- возразил Симурдэн, -- за казнь революционную.
Он взглянул в глаза Говэну и добавил:
-- Почему ты отпустил на свободу монахинь из обители Сен-Мар-ле-Блан?
-- Я не воюю с женщинами, -- ответил Говэн.
-- Однакож эти женщины ненавидят народ. А в ненависти женщина стоит двадцати мужчин. Почему ты отказался отправить в Революционный трибунал всю эту свору -- старых фанатиков попов, захваченных при Лувинье?
-- Я не воюю со стариками.
-- Старый священник хуже молодого. Мятежи еще опаснее, когда к ним призывают седовласые старцы. Седины внушают доверие. Остерегайся ложного милосердия, Говэн. Цареубийцы суть освободители. Зорко следи за башней тюрьмы Тампль.
-- Следи! Будь моя воля -- я выпустил бы дофина на свободу. Я не воюю с детьми.
Взгляд Симурдэна стал суровым.
-- Знай, Говэн, надо воевать с женщиной, когда она зовется Мария-Антуанетта, со старцем, когда он зовется папа Пий Шестой, и с ребенком, когда он зовется Луи Капет.
-- Учитель, я человек далекий от политики.
-- Смотри, как бы ты не стал человеком опасным для нас. Почему при штурме Коссе, когда мятежник Жан Третон, окруженный, чуя гибель, бросился с саблей наголо один против всего твоего отряда, почему ты закричал солдатам: "Ряды разомкни. Пропустить его".
-- Потому что не ведут в бой полторы тысячи человек, чтобы убить одного.
-- А почему в Кайэтри д'Астилле, когда ты увидел, что твои солдаты собираются добить раненого вандейца Жозефа Безье, уже упавшего на землю, почему ты тогда крикнул: "Вперед! Я сам займусь им!" -- и выстрелил в воздух.
-- Потому что не убивают лежачего.
-- Ты неправ. Оба пощаженные тобой стали главарями банд: Жозеф Безье зовется теперь "Усач", а Жан Третон -- "Серебряная Нога". Ты спас двух человек, а дал республике двух врагов.
-- Я хотел приобрести для нее друзей, а не давать ей врагов.
-- Почему после победы под Ландеаном ты не приказал расстрелять триста пленных крестьян?
-- Потому что Боншан пощадил пленных республиканцев, и мне хотелось, чтобы повсюду говорили: республика щадит пленных роялистов.
-- Значит, если ты захватишь Лантенака, ты пощадишь его?
-- Нет.
-- Почему же нет? Ведь пощадил же ты триста крестьян.
-- Крестьяне не ведают, что творят, а Лантенак знает.
-- Но Лантенак тебе сродни.
-- Франция -- наш великий родич.
-- Лантенак -- старик.
-- Лантенак не имеет возраста. Лантенак -- чужой. Лантенак призывает англичан. Лантенак -- это иноземное вторжение. Лантенак -- враг родины. Наш поединок с ним может кончиться лишь его или моей смертью.
-- Запомни, Говэн, эти слова.
-- Ведь это мои слова.
Последовало молчание; они смотрели друг на друга.
Говэн заговорил первым:
-- Кровавой датой войдет в историю нынешний, девяносто третий год.
