Annotation
Кузьминов Евгений Владимирович
Кузьминов Евгений Владимирович
Девять дней до конца света
Девять дней до конца света. (Главы из романа.)
1.
Мне кажется, любой из нас хоть раз слышал, что у каждого второго (а может быть и первого!) человека есть свои тараканы в голове. Вполне возможно так оно и есть, спорить не стану. Но мне с некоторых пор кажется, что у многих имеются и свои индивидуальные черти. Почему я так думаю? Ну, хотя бы потому, что такие знакомые черти есть у меня. И один из них сейчас пришел ко мне в гости. Этот чертик, без сомнения, самый лучший из всех чертей, которых я видел во сне или наяву до сих пор. Он не корчит страшные рожи, не матерится, не обещает содрать с меня кожу и посадить в кипящее масло. Если судить человеческими мерками, он ведет себя более или менее адекватно, и лишь только иногда грозит когтистым пальчиком и многозначительно улыбается, как будто ему известно обо мне что-то тайное, постыдное или может быть даже преступное. Но это все-таки лучше, что чаще присылают ко мне его, а не Николая, древнего облезлого черта с длинной козлиной бородой и большими гнутыми рогами. Николай грязно ругается по матери, гневно топает копытами и все норовит достать меня зазубренным, бурым от засохшей крови, трезубцем. А этого славного чертика зовут Тимошей. Иногда мы с ним даже разговариваем, хоть Тимоша и говорит, что их ругают за то, что они ведут беседы с грешниками. Но я успокаиваю его, обещаю, что не выдам нашей тайны этому старому чёрту, Николаю. Я же вижу, как Тимошке скучно, как ему хочется поиграть, попрыгать, а не меня пугать, неисправимого и неизлечимого грешника.
- Как дела, Тимоша? - спрашиваю я его обычно, когда он появляется передо мной, цокая копытцами, выходя из темного угла комнаты или вылезая из-под дивана.
- Как сажа бела, - так же обычно, отвечает мне Тимоша, шмыгая пятачком и строя забавные гримаски, - нету покоя от вас, окаянных грешников. Все грешите и грешите, как будто заняться вам больше не чем. А нам, бедным чертям, все пугать вас, наставлять на путь истинный!
Смешной он. Как будто нас, закоренелых грешников, можно исправить. Если было бы все так просто, то зачем тогда, спрашивается, нужны раскаленные скОвороды, котлы с кипящим маслом и прочие зловещие атрибуты ада? Пригрозил бы чертяка грешнику пальцем, показал ему раскаленные щипцы, и грешный страдалец, глядишь, и раскаялся бы, размазывая по лицу сопли и слезы. Так ведь нет, ничем не проймешь дубленую шкуру грешника, не выжмешь из него святую слезу покаяния, не заставишь разбить в неистовой молитве лоб, и что самое печальное, не только он, грешник, в этом виноват. Нет, нет, он и сам конечно виноват, никто с этим не спорит. Виноват в том, что не смог противостоять соблазнам, не проявил достаточную твердость характера, не отказался от поднесенной рюмки или шприца. Но, ведь и обстоятельства, друзья мои, тоже нельзя сбрасывать со счетов. Все мы, люди, в конце концов, вольные или невольные жертвы и заложники обстоятельств. Вот только одним хватает ума, или силы воли противостоять жизненным невзгодам, а другие просто плывут по течению, не сопротивляясь и принимая свою судьбу как данность, которую они не в состоянии изменить. И плывя по течению, они могут творить такие подлости, от которых у любого нормального человека может помутиться его разум. Впрочем, положа руку на сердце, надо признать, что человек, это такая скотина, которая всегда и во всех обстоятельствах, обязательно найдет оправдание себе и своим подлым поступкам. И опять же, не он в этом виноват, такова природа и сущность человеческой натуры, его изнанка и оборотная сторона. И Тимоша, хоть и молодой черт, знает или, скорее всего, догадывается об этой человеческой слабости. Поэтому, наверное, так грустны его глаза и незлобивы речи. Как же я ему не завидую, этому добродушному чертику, который каждый день имеет дело с такими пропащими личностями как я, и другими, мне подобными. Да, жалко мне Тимошку, что ни говори. Уж лучше бы вместо него присылали ко мне Прохора, похотливого и пошлого чёрта-искусителя. Тот, как только заявится, начинает гаденько улыбаться, подмигивать, причмокивать, и шепотом, настойчиво звать к срамным девкам. А то начнет пальцем по горлу прищелкивать и напевать фальшивым, треснутым фальцетом:
- Шумел камыш, деревья гнулись! И ночка темная была!
Подстрекает, собака, черт бы его побрал. И чего я только не делал, что бы не поддаваться на его гнусные провокации, но я всего лишь слабый, земной человек и не всегда могу устоять перед соблазном. Но хуже всех не он, и даже не Николай, а Савелий, деловой, корыстный черт. Придет, подлюка, достанет из мошны кошель со златом и стоит, позвякивая им, переминаясь с копыта на копыто и таинственно улыбаясь.
- Чего тебе надо? - спрашиваю я его, когда мне уже надоедает молчать. А он, ухмыляясь, отвечает гундосым голоском:
- Это не мне надо, дурачок, это тебе надо.
И все лыбится, гад. Знает ведь, паскуда, что я все равно его спрошу.
