— Простите, мессир, — извиняется мальчик и неловко задевает деревянной ложкой дно миски.
— Льенар, — отвечает храмовник совсем другим, до странности мягким тоном, и оруженосец послушно исправляется:
— Мессир Льенар.
— Нет, — качает головой храмовник, и с плеча соскальзывает длинная вьющаяся прядь. — Просто Льенар.
Мирские рыцари смотрят на дерево и металл арбалета с сомнением и недоверием — ведь Церковь запретила, — а потом и вовсе с презрением, когда замечают острый изгиб бровей и пронзительную голубизну глаз на узком лице. Совсем молодом лице, слишком схожим с куда более зрелым лицом командора тамплиеров.
— Смею надеяться, что ваш рыцарь, — с язвительной насмешкой спрашивает кто-то из числа этих павлинов в разноцветных сюрко, — знает, как обращаться с подобным оружием?
— Не припоминаю, — отвечает Льенар де Валансьен, приподнимая уголок губ в ехидной усмешке, — чтобы мой брат хоть раз промахнулся мимо сарацина. Чего, увы, не скажешь о вас, мессиры.
Ариэль де Валансьен поднимает край губ в точно такой же усмешке и кладет руку на арбалет, чувствуя под пальцами отполированное сотнями тренировок дерево. Ариэль предпочитает стрелы. Льенар — клинки и слова. Но оба они всегда попадают точно в цель.
Раз. Два. Три.
========== Зажигающая свечи ==========
Комментарий к Зажигающая свечи
Автор НЕ ПРОПАГАНДИРУЕТ отказ от ислама в пользу католицизма. Вера - это сугубо личное, и к чужому выбору я отношусь с уважением.
Небольшое уточнение. Обращаясь к тем моим читателям, что знакомы с текстом “Железного Маршала”. В этом драббле присутствует деталь, что Сабина “уже половину жизни” открыто живет, как христианка. На этот момент ей должно быть двадцать восемь лет, поскольку сбежала она в четырнадцать. Но (немного спойлер) Уильяма в этот момент в Иерусалиме уже не было, он возглавлял крепость Аскалона и не возвращался в город до самого его падения. Поэтому этот драббл можно воспринимать либо в отрыве от “Железного Маршала”, либо как момент мистицизма/посланного свыше видения. Собственно, если вы читали “Железного Маршала”, то наверняка заметили, что определенная доля мистицизма там есть и связана она как раз таки с Сабиной.
Within Temptation – Somewhere
Воск плавится с терпким запахом, надолго замирающим в груди теплотой и чувством всеобъемлющего покоя, одним своим ароматом изгоняющего всякую тревогу. Маленькие золотисто-светлые огоньки – десятки и сотни свечей, горящих по всему Храму Гроба Господня – дрожат едва заметно глазу, будто склоняясь вместе с молящимися. Высокие двери – два проема с двойными створками в массиве песчаного цвета стен – распахнуты во всю ширь, безмолвно приглашая подойти ближе всякого шагнувшего в маленький внутренний двор. Заглянуть в мерцающий огоньками полумрак и ступить на ровные ряды гладких, отполированных сотнями башмачков и сапог квадратных плит храмового пола.
Присоединиться к тихой – одними губами, не смея тревожить густой от запаха воска воздух – молитве тех немногих, кто собрался в Храме в час, когда жаркое восточное солнце поднялось на самую вершину голубого неба и уже не греет, как в утренние или вечерние часы, а жжет раскаленным металлом клинков.
Отец Жан служит в Храме Гроба Господня многие годы и знает лицо и историю едва ли не каждого своего прихожанина. Читает по губам, что пекарь с соседней улицы просит счастливого брака для дочери, а молодая баронесса, живущая при королевском дворе, – Божьей защиты для сына, всего несколько дней как ставшего оруженосцем и уже рвущегося принять участие в первом своем бою против сарацин.
Дочь Исмаила ибн Рашида молится едва ли не жарче всех. Райская птица в длинной бордовой накидке, расшитой узорами цветущих вьюнов и разноцветных перьев сродни павлиньими. Что-то греческое есть в ее чертах, не то в линии изящного прямого носа, не то в самом овале нежного сердцевидного лица с аккуратно-закругленным маленьким подбородком. Что-то, делающее ее роднее иных белокурых франкских женщин. Даже накидка, скрывающая пышные локоны коротких, по-служаночьи подстриженных черных волос – магометанская привычка покрывать голову платком, которую она так и не изжила за половину жизни, открыто прожитую в согласии с христианской моралью – добавляет ей очарования и скромности. Коих, увы, лишены многие переступающие порог храма женщины.
Отец Жан помнит еще тот день, когда она сама впервые переступила этот порог. Юное дитя, девочка, которой не исполнилось и восьми лет: возраста, значимого больше для мужчин, что становятся пажами, делая свой первый шаг к золотым рыцарским шпорам. Она вошла в Храм Гроба Господня без страха и малейшего смущения и улыбнулась нежно и тепло, спросив у молодого священника, можно ли ей зажечь свечу у алтаря перед статуей Девы Марии, вырезанной из светлого дерева и расписанной самыми яркими красками, какие только мог представить себе отец Жан. И на золотисто-смуглых щеках этой маленькой девочки в розово-лиловом магометанском одеянии появились очаровательные ямочки.
