Балдуину нравится, что она совсем не против торопливо сбежать по лестнице, держась за его ладошку одной рукой и подобрав длинную юбку второй, и подолгу плести венки, сев прямо на зеленую, терпко пахнущую траву или белый мраморный бортик фонтана. Балдуин так увлечен, чтобы нарвать понезаметнее распустившихся в саду роз, что не замечает, как за спиной у наставницы, светло-зеленой тенью застывшей под раскидистым деревом, вырастает еще одна тень. Блестящая кольчугой и белизной плаща. И такая высокая, что не знай Балдуин, кто это, и он бы испугался.
— Не уколется?
Черная прядка возле уха шевелится от коснувшегося щеки дыхания, и подведенные медово-карие глаза бросают стремительный взгляд из-под ресниц. Любуются суровым аристократичным профилем и благородным медным отблеском в падающих на плечи каштановых волосах. Но голос звучит ровно, с почти безупречным равнодушием наставницы принца, не сумевшей избежать разговора с рыцарем-монахом.
— Вы плохо знаете детей, мессир. Они крайне изобретательны.
— Я слышу в этом упрек, — губы в обрамлении короткой бороды улыбаются, но что-то в низком голосе выдает его против воли.
Дочь купца поворачивает голову и смотрит, гордо подняв подбородок, в серые, жемчугом мерцающие в тени глаза. Сыну барона это сравнение едва ли понравилось бы.
— Почему же, мессир?
— Потому что ты могла бы воспитывать своих детей, а не чужих.
— Могла бы, — соглашается Сабина без упрека. — Но ты же не захотел.
Племянник короля оглядывается через плечо и не понимает, почему они стоят в тени, вместо того, чтобы выйти на яркое и теплое солнце. И просто смотрят. Глаза в глаза, не замечая всего остального.
Он не понимает, но чувствует, что упускает что-то важное. Даже если его спросят, он никому об этом не скажет.
========== Тамплиер и сарацинка ==========
Угли в костре тлели красным, источая жар, от которого ночной воздух слабо дрожал в едва незаметном глазу мареве. Она смотрела на вспыхивающие среди углей язычки рыжего пламени, уютно устроившись на левом боку. Ресницы полуопущены, одна рука — под головой, вторая — поперек груди, и под сбившимся до талии черно-белым покрывалом из шерсти отчетливо проступали очертания длинных полусогнутых ног. Смуглая кожа золотилась при свете догорающего костра, и в коротких завитках черных волос вспыхивали от прикосновения такие же золотые искорки. У женщин должны быть длинные волосы, и даже простые служанки старались отпустить их хотя бы до плеч, но эти мягкие пышные локоны, не скрывавшие толком и длинной тонкой шеи, казались ему такими красивыми, что рука тянулась к ним вновь и вновь. Чуть растрепать, ласково взъерошить, глядя, как по коротким прядкам бегут отсветы золотисто-рыжих огоньков, убрать за ухо, проведя самыми кончиками пальцев по краю ушной раковины и маленькой аккуратной мочке.
— Ненасытный, — сонно пробормотала Сабина, когда вслед за пальцами ее уха коснулись губы, покалывая короткими жесткими усами и бородой. Но не оттолкнула его. Вздохнула, когда он опустил руку ниже и провел всей ладонью по шее, поглаживая пальцами проступающие под кожей позвонки. С шорохом перевернулась на спину, податливая малейшему движению гладящей округлое плечо руки.
И выгнулась от прикосновения к груди, словно ее пронзило насквозь. По коже побежали угольные тени и золотистые блики, ее сердце лихорадочно забилось под рукой, голова в пышных завитках волос откинулась назад, и она замерла, так напряженно и так чувственно — черный абрис округлой левой груди и остроты небольшого соска, — что стон вырвался у него. И еще один, когда он склонился, жадно впиваясь ртом в приоткрывшиеся губы и чувствуя всем телом, как она льнет к нему, нарочито медленно скользя ладонями по спине.
— Уильям… — протянула Сабина, зарываясь пальцами в густые, разметавшиеся по его плечам волосы, и засмеялась, почувствовав, как жесткая борода щекотно покалывает шею. — У тебя будто и женщин никогда не было.
— Ты другая, — ответил Уильям, резко вскидывая голову, отчего лицо на мгновение закрыли спутавшиеся волосы, но она смотрела так, словно искала в этих словах какой-то упрек. Тронула упавшую ему на щеку прядь, глядя, как сильно каштановый цвет отливает медью в отсветах догорающего костра, и почти прошептала:
— Только с тобой.
Уильям не знал, как сказать, что это не имеет для него никакого значения, что ему было бы всё равно, даже будь до него не один, а десять мужчин, и лишь потянулся к ней вновь, дрожа, как мальчишка, когда ее пальцы принялись гладить напряженные руки, очерчивая каждый проступивший под кожей мускул.
— Ты красивый.
