Он величаво удалился в кабинет, я отправилась искать кухню, пропустив «простушку» мимо ушей. Старый человек, стоит ли на него обижаться?
Кухня оказалась в самом конце квартиры и имела черный ход, наглухо заколоченный грубыми досками. Должно быть, из предосторожности заколотили после попытки ограбления, ибо у старика и в самом деле было чем поживиться. Развешанные на стенах картины, много малых голландцев, насколько могу судить, подлинники. Расставленная повсюду антикварная бронза — я узнала несколько скульптур работы Лансере. Мебель старинная, резная, каким-то чудом пережившая революцию и блокаду и в очень хорошем состоянии. Что, конечно же, казалось удивительным, ибо в блокаду жители осажденного города мебелью топили печи-буржуйки в надежде согреться и, уж конечно, не следили за сохранностью стульев и шкафов. И паркет был в квартире аутентичный. Отличный наборный паркет с орнаментом в стиле модерн, такого теперь не делают.
Да и бытовая техника оказалась самая что ни на есть современная. Дорогая. Класса люкс. Нажав кнопку включения на сияющей хромом кофемашине, я достала из резного дубового серванта, украшенного сценами псовой охоты на оленя, тонкую фарфоровую чашку с нежным рисунком в китайском стиле и поставила на поддон. Пока аппарат гудел, продувая сопла и перемалывая зерна, я уложила ресторанную еду в стерильный холодильник, туда же отправив пакет кефира. Приготовила вторую чашку и стала ждать, пока сварится первая.
Дождавшись, поставила дымящиеся чашки на блюдца, блюдца на поднос и двинулась в кабинет. По пути заметила еще три двери, предположила, что одна из них ведет в спальню, вторая, скорее всего, в гостиную, а вот третья, должно быть, комната прислуги, в которой мне предложат переночевать. И я, конечно же, откажусь. Не потому, что обиделась на «простушку», просто не люблю спать в чужих постелях.
Академик Граб ждал меня в кресле, листая толстый немецкий журнал. Я пристроила поднос на низкий столик по правую руку от хозяина и, подхватив свою чашку, села на диван. Пригубила обжигающий напиток и с любопытством взглянула на старика. И только теперь заметила, что он не смотрит в журнал, а наблюдает за мной поверх очков. Чтобы скрыть охватившую меня неловкость, я огляделась по сторонам, скользнула глазами по развешанным на стенах картинам и, заметив портрет темнокожего красавца благородной наружности, улыбнулась:
— Сколько у вас интересного! Викентий Павлович, вы бывали в Африке?
— По первому образованию я африканист, по второму — лингвист, — надменно сообщил Викентий Павлович. — По приглашению Британского института я работал в Аксуме в семьдесят третьем году в составе восточноафриканской экспедиции, ибо в совершенстве владею арабским и коптским языками. Не покривлю душой, если скажу, что специалист такого уровня, как я, даже для британцев — большая редкость. Мы частично откопали тогда могилы царей Аксума. Это было еще в то время, когда Хайле Селласие, — академик указал на портрет красавца, — последний «лев колена иудейского» и признанный двести двадцать пятый потомок царя Соломона, еще сидел на троне.
Старик ждал, что я как-то отреагирую на произнесенное имя, но я продолжала благостно потягивать кофе, и Викентий Павлович с легким раздражением заметил:
— Его еще называли рас Тэфэри Мэконнын. Что-нибудь слышали о нем?
— Очень смутно, — честно призналась я.
Академик сердито брякнул чашку на столик, расплескав остатки кофе, и с негодованием произнес:
— Ну и молодежь пошла! Ну, хотя бы про растафарианство вам что-нибудь известно? Вы знаете, кто такие растаманы?
— Ну как же, — оживилась я. — Чернокожие парни, которые курят марихуану, распевают регги, наплевательски относятся к жизни и заплетают волосы в неопрятные дреды.
— А дреды убирают в большие вязаные шапки, окрашенные в цвета эфиопского флага, — обиженно добавил старик.
— Да, точно! — подхватила я.
— Как вы думаете, отчего бы это?
— Понятия не имею.
— Оттого, что одним из воплощений бога Яхве — сокращенно Джа — стал для растаманов последний эфиопский негус рас Тэфэри Мэконнын. Тот самый, портрет которого вы видите перед собой. — Он посмотрел на меня долгим сверлящим взглядом и не без брезгливости спросил: — Софья Михайловна, где вы учились?
— На киноведческом отделении ВГИКа.
— Отчего вдруг на киноведческом? — удивился он. — Чему там могут научить?
