В четверг в ресторане людно. Я брожу взад-вперед, пытаясь понять, не ошиблась ли, позволив Девону меня сюда затащить.
Мы подходим к длинной мраморной стойке бара, и мой коллега Джейсон, эксперт по поведению религиозных общин и всяким культам, салютует бокалом пива:
– Привет, Роуз! Где ты пряталась весь год?
Девон обнимает меня большой рукой и сжимает плечо.
– Что принести тебе выпить? – спрашивает он, спасая меня от ответа Джейсону.
Вопрос ставит в тупик: в минуты грусти я никогда не пью, потому что от этого только сильнее тоскую. Я почти забыла, какую выпивку предпочитаю.
– Может, «Олд-фешен»[6]?
Девон кивает и наклоняется к стойке, чтобы привлечь внимание бармена.
Джейсон наблюдает за мной, видимо все еще ожидая ответа.
– Скоро вернусь, – обещаю я и направляюсь в дамскую комнату.
В телефоне полно непрочитанных сообщений – наверное, от мамы.
Она за меня переживает, звонит каждый день, проверяет, как я. Я перестала перезванивать, потому что отвечаю всегда одинаково: мне грустно и одиноко, я тоскую.
Вместо мамы я звоню Джилл, но та не берет трубку.
– Джилл, если ты не занята, приходи спасать меня в «Мэйзон», пожалуйста. Девон убедил сходить выпить с нашим отделом, и я уже жалею… наверное…
Дамы толкаются в очереди к кабинкам. Склонившись над раковиной, я смотрю в широкое позолоченное зеркало, и у меня случается одна из вспышек – тех, что мне хочется разлить по бутылкам и выпить до дна, особенно когда я подавлена.
В отражении я вижу женщину – привлекательную, даже красивую, с отличной прической; профессора, но из тех, что следят за модой. Прежде чем я успеваю передумать, нащупываю на дне сумки помаду, наношу на губы и возвращаюсь к бару, где Девон, Джейсон, а с ними Брэнди, Сэм, Уинстон и Дженнифер, мои уважаемые коллеги, болтают с каким-то незнакомым мужчиной.
– Привет, ребята, рада всех вас видеть! – широко улыбаюсь я.
Раздается дружное «Привет, Роуз!», и Девон вручает мне бокал. Делаю большой глоток, тепло окутывает горло, как бы подтверждая – пойти в бар было правильно, Роуз. Ты выходишь в мир, снова становишься человеком! Женщиной, которая красит губы помадой, тусуется с коллегами. Профессором – модным профессором.
Девон кивает на незнакомого мужчину, и я смотрю на него. По-настоящему.
– Вы не встречались раньше? – спрашивает нас Девон.
Что-то мелькает в глубинах памяти, слабое воспоминание вырывается на поверхность. Секунду я не понимаю, но затем вглядываюсь в незнакомца, в копну темных волос, ясный взгляд карих глаз, узнаю его и протягиваю руку.
– Нет, мы не встречались. Я – Роуз.
Мужчина улыбается, приподняв лишь уголок рта, бросает на меня лукавый взгляд и берет протянутую руку.
– А я – Оливер, – заявляет он с прекрасным британским акцентом.
– Оливер из Лондона, как ты понимаешь, – объясняет Девон.
Оливер смеется, и я смеюсь. Мы хохочем так, будто коллега отпустил самую забавную шутку на свете.
– Он взял год творческого отпуска, – продолжает Девон, – преподает на кафедре литературы.
Мой разум и тело считают, что
Эти новые мысли не просто задерживаются, они превращаются в нечто более прочное, начинают шириться, успокаивать и исцелять, даже после того, как мы разнимаем руки.
10 октября 2008 года
Роуз, жизнь 2
– Мама? – окликаю я.
Моя мама по случаю осени нарядилась в свитер цвета тыквы (мамуля всегда одевается соответственно времени года и праздникам). Она поднимает взгляд от романа, который читала. У нее ежедневная послеобеденная «релаксация», обычно это означает чтение книги или журнала и бокал белого вина на столике рядом с креслом в гостиной.
Вино в основном для вида. Маме нравится мысль читать книгу, попивая вино, больше, чем по-настоящему его пить.
– Да, милая?
– Можно у тебя кое-что спросить?
Она резко поворачивает голову, карие глаза внимательно смотрят на меня поверх очков для чтения. Худое лицо выражает любопытство, взгляд пронзительный, сосредоточенный, но мама изображает непринужденность. Ерзает, скрещивает ноги и наконец поджимает их под себя. Берет бокал вина и устраивается поудобнее.
– Конечно! Мамы для того и существуют.
Я киваю, но в глубине души гадаю:
Мне знаком древесный аромат комнаты, где стоит сундук из красного кедра и другая мебель, дар моего отца. Здесь успокаивающе пахнет домом. Я усаживаюсь на диван. Настраиваюсь задать вопрос, приободряю себя и приступаю к делу.
– Ты никогда не думала… что папа может тебя бросить? – начинаю я и с трудом сглатываю. – Ну… развестись? Или что у него другая.
– Почему ты спрашиваешь?
В ее голосе – ужас и осуждение, лучше немедленно все прекратить. Но я этого не делаю.
