Они присели, теперь уже пред самым выходом, и напряженно ждали, пока не подъедет Корней Степанович и не увезет Тасю в театр. Детей на время сборов снова отправили к благодушным соседям, чтобы можно было спокойно переодеться, чтобы они не дергали мать, не крутились под ногами и не задавали сто вопросов в минуту – Тася боялась опоздать. Но вот все было сделано, собрано и случилось это томительное ожидание.
– Стаська расстроится, что не видела тебя такой нарядной, – чтобы разрядить обстановку заговорил Клим. – Ты вернешься, они же уже спать будут.
– Да Стаська уже расстроилась, когда узнала, что ее в театр не берут, – улыбнулась Тася.
– Может, сводить их куда-нибудь, действительно? – как родитель озаботился Клим. – Не такие уж большие деньги?
– Сводим, Климушка, сводим. Да и Корней Степанович обещал им за то, что меня сегодня отпустят – в выходные ехать за город, кататься. Как, прямо, баре какие, – она засмеялась и стала еще красивей.
– Ты такая необыкновенная сегодня! – не удержался от восклицания Клим.
Тася ничего не ответила, только улыбнулась чему-то своему, не словам Клима, и надолго замолчала. Слышно было, как за воротами перекликаются какие-то прохожие люди, лают вдалеке собаки, но лошадей слышно не было. Они сидели в тишине, и каждый думал о чем-то своем, друг другу они в этом вовсе не мешали. Тасечка заговорила первой:
– Климушка, а ты стихов больше не сочиняешь?
– Да уж, давненько! А чего это ты вдруг вспомнила? – удивился он.
– А тетрадки твои где? Не выкинул, часом?
– Да нет, валяются где-то наверху. Да на что тебе?
– А найди сейчас? – попросила вдруг она. – Или, может, ты на память помнишь? Почитай мне то, про синие цветочки.
– Да ну тебя, – с улыбкой махнул на нее рукой Клим, думая, что она шутит.
– Нет, правда, – она почти с мольбой посмотрела на Неволина. – Мне очень нужно сейчас.
Клим стал припоминать, понял, что память хранит не все, обрывками, и он может сбиться. Тогда он поднялся к себе и стал выдвигать ящики стола. Леврецкий по-прежнему не ехал. Клим отыскал старые тетради и стал листать, нашел нужное, спустился.
– Тась, стишки-то дурные, мне и приятели мои сто раз говорили. Может не надо?
– А мне, что за дело, что дурные? Какие ж они дурные, если я помню! Я не понимаю, как твои приятели – по правильному ты слагаешь, или нет, ты прочти. Для души.
Клим вздохнул и, немного смущаясь, как школьник перед доской, сначала вовсе без выражения, стал читать из тетрадки:
– Израненный стрелою друга,
Хирон страданья принимал,
Безмолвной тишине округи
Он в предрассветный час внимал.
Он видел, как родные братья,
Лишь только отгорел закат,
Открыли пылкие объятья
Толпе хохочущих дриад.
Как корибанты в пьяном танце
Кружили дев – и стар, и млад,
И как впивались в новобранцев
Глаза безумные менад.
Тряслись тела, мелькали лица.
Буянил хор чужих забав.
Хирон хотел уединиться,
Но оставался среди трав,
Где боль была порукой вечной,
Бессмертной жизни. И, мудрец,
Центавр мечтал о человечьем,
И о конечном, наконец!
Умолкло всё, трава измята,
Осколки чаш и тут, и там…
Прикрыв лицо, бредет Никата
И мглою покрывает срам.
Недвижим воздух, смолкли звуки,
Не дрогнет лист, не вспыхнет свет.
Нет смысла для продленья муки.
Стремлений нет, и силы нет.
Но вот уж первые зарницы
От серых отразились скал.
На золоченой колеснице
Феб лучезарный проскакал.
Зефир порывом дуновений
Колосьев выгнул стебельки,
И стали видны средь растений
Лазурных васильков цветки.
Один из них, сорвав поспешно,
Страдалец к ране приложил,
И боль уняв, вполне успешно,
Прощанье с жизнью отложил.
Внимая утра пробужденью,
Он сил почувствовал прилив,
И, озираясь, с удивленьем
Благодарил, за то, что жив,
За дня грядущего познанье,
За то, что мир не так уж плох,
За вихрь чувств, поток желаний
И вдохновенья новый вдох!
Пока он читал, Тася не глядела на него, а тихо улыбалась чему-то неведомому. Клим замолк. Она покачала головой, как бы, не веря во что-то, и повторила почти неслышно:
– «И с удивленьем благодарил за то, что жив…». Я раньше думала – почему «с удивлением»?
– Тася, ну, говорю, это же все так…
– Нет-нет! – она подняла глаза на Клима. – А теперь знаю. Действительно, это так удивительно! Спасибо тебе.
Клим вовсе не понял ее слов, но тут она встала и, подойдя вплотную, обняла его за шею и положила голову ему на грудь. Они хоть и доводились друг другу родственниками, никаких нежностей с женой брата прежде не случалось и не мыслилось. Клим растерялся, а потом неловко обнял невестку. Так они и застыли в прихожей. Казалось, остановилось само время. Раздался сначала конский топот, а потом и стук в калитку. Клим глубоко вздохнул и, отпустив Тасечку, пошел открывать.
***
