«Ответ неправильный. Думай!»
Он… ему нравятся мои волосы…
«О да, в данной ситуации нам это очень поможет!»
Ладно, ладно, не возмущайся. Он… Кси ужасный чистюля…
«Браво, это точно нам поможет! Хочешь поискать его в ванной? Там прятаться негде».
Хватит издеваться! Воображаешь, что думать — это так легко? Не отвлекай. Ксавьер… Ксавьер. Ох, Ксавьер…
В памяти чётко всплыло кровавое пятно на перебинтованной ключице, бледное личико на чёрной подушке и грубый капризный голос: «Я больше ничего по утрам не пью…»
Какао! Детка любит какао! Царственные манеры не позволят ему даже в ловушке отказаться от какао.
«И?.. Нам необходимо продолжение».
Заглохни!
Я стремглав помчался по первому этажу на кухню, застыл на секундочку, сканируя всю обстановку, и принялся вытрясать шкафчики. Едва сдержав торжествующий вопль, я сбросил на пол пять пустых пачек из-под растворимого какао-порошка и ещё одну, съеденную, то есть выпитую на три четверти. Осталось немного — сообразить, где, собственно, малыш.
«Холодильник отбрасывай сразу. Какие ещё есть предложения?»
Миокард, сделай хоть раз доброе дело — помолчи в тряпочку и постарайся уловить в тишине чьё-нибудь ещё сердечное сокращение помимо упражнений в своём. Я чувствую: он совсем рядом.
Озарение пришло, как и полагается, неожиданно, топором по голове. Я потрогал плиту — ещё тёплая, — наклонился и открыл духовку.
На противне, накрытом, как мне показалось, сложенной в несколько раз скатертью, спал, свернувшись в крошечный клубочек, не кто иной, как Ксюнечка собственной персоной, завёрнутый в свои волосы, как в одеяло.
Умиляться этой феноменальной картиной было некогда (хоть и очень хотелось), поэтому я осторожно вытянул противень из духовки и положил на стол.
— Господи, тебя даже майонезом натирать не надо… — прошептал я бездумно, собирая шелковистое «одеяло» в хвостик, скручивая и завязывая резинкой для овощей. — Сразу съел бы, аппетитное чудо природы.
Чудо шевельнулось, открыло абсентовые глазки, похлопало ресничками, не понимая, о чём речь, сладко зевнуло, а потом, кажется, проснулось.
— Ты… — противень внезапно стал мал для его разогнувшегося тела, и я подхватил его на руки. В наступившей вечности я стоял, тесно обняв его, и его повисшие ноги медленно обвивались вокруг моих, а кухня, дом, город и вся молчаливая вселенная исчезала, чтобы не возродиться более. И в вакууме я прислушивался к пульсу Кси, ловя ртом его дыхание — единственный воздух, который остался. В нём было мало кислорода, но много сладости. Дуновение ветра из чужого мира… из сознания, в которое мне лишь предстоит войти. Глаза помимо воли закрылись, и губы сами нашли его пухлые со сна губки и впились в них. Умирающая вселенная вернулась в хаос и последним водоворотом засосала нас обоих.
Я влетаю в чёрную дыру, дыру перехода между прошлым, которое выбрало меня, и будущим, которое выберу себе сам. Если смогу. Смогу ли?
«Детка, мы сможем?!»
— Нет, — коралловые губы сильно покраснели, но выглядели непреклонно. — Ничего у нас не получится, Ангел. Всё, что я у тебя осмелюсь попросить, так это билет в Хельсинки и беспрепятственную посадку в самолет авиакомпании “Finnair”.
— Почему?
— Почему Финляндия? Там живёт Шейла Суораан, моя кузина.
— Нет, о ней я знаю, босс рассказал. Я спрашиваю, почему не получится?
— Потому что… подожди меня минутку, — Ксавьер галопом сбегал в свою комнату и принёс мне обтрёпанный деловой ежедневник со сломанным замочком. — Это дневник моего отца. Где-то в середине — я нарочно не оставлял закладку, чтобы ты сейчас не прочитал — находится откровение, которое разделит нас навсегда. Ты думал, я возненавижу тебя за то, что ты убил папу, но поверь… то, что в дневнике, хуже, гораздо хуже.
— Что может быть так страшно, детка?! — я обнял его подрагивающие узкие плечи и покрыл страстными поцелуями несчастное нахмуренное личико. Он не отвечал, принимая поцелуи и, кажется, заставляя себя ничего, кроме них, не чувствовать. Мой нежный котёночек… мне остаётся лишь догадываться, как тебе больно в эти минуты.
И, как всегда, молчание. Безмолвие, намертво застрявшее между нами. Ни жалостливых просьб остаться, ни отчаянной, но пустой угрозы суицида, ни упрёков в бесчувствии, ни его признания в любви. Теперь-то понимаю, как глупо его ожидать. Я веду машину, Кси держит меня за свободную от руля руку, на коленях у меня лежит наследие Максимилиана Санктери, сумевшего достать меня из ада (грустная перефразировка слов Шеппарда), а впереди виднеются огни аэропорта LAX. «Отпусти», велел Руперт. И убей надежду. Я хочу любить, Господи, я хочу любить человека и его тело, а не абстрактный образ в душе! Дьявол, у меня ведь даже нет ни единой фотографии Ксавьера! Ладно, вернусь на свой страх и риск и стырю что-нибудь у него в доме…
