Афганистан, 1989 год. Стратегически важная дорога Гардез – Хост после упорных боев переходит под контроль советских войск. На высоте 3234 закрепилась девятая рота 345-го отдельного парашютно-десантного полка. В начале января позиции роты начали атаковать бандитские группировки, превосходящие в численности наших ребят десятикратно (!). Отважные парни держали оборону всю ночь, демонстрируя образец мужества и отваги. Спина к спине, плечо к плечу, один за всех и все – за одного. Они испытали всё: и страх, и отчаянье, и боль, и горечь утраты, но никто из солдат не покинул боевые позиции, не струсил, не предал. Вот так родился подвиг – как всегда неожиданно, среди нас, среди простых парней, казалось бы, на ровном месте. И с опозданием приходит недоумение, и немой вопрос комком стоит в горле: откуда в них столько силы, столько мужества, столько верности…
В синих морозных сумерках у ворот сборного пункта толпились призывники и провожающие. Офицер выкрикивал фамилии по списку, и призывники один за другим бежали к воротам, последний раз оглядываясь на своих и натыкаясь друг на друга. В толпе стояли, держась за руки, девчонка с милым, детским еще лицом и невысокий лопоухий мальчишка. Их толкали со всех сторон, а они не видели никого вокруг, не отрывали глаз друг от друга.
– Ну не плачь, пожалуйста, – сказал парень, сам едва сдерживая слезы. – Ну не надо, я тебя очень прошу.
Девчонка отрицательно замотала головой: не буду.
– Только два года, – сказал он. – Всего два года, понимаешь?
Она торопливо кивнула, боясь произнести хоть слово, чтобы не разрыдаться.
– Рябоконь! – выкрикнул офицер. – Рябоконь!.. Рябоконь есть?
– Да вон несут. – В толпе захохотали. К воротам приближалась процессия: пятеро парней тащили на плечах пьяного в хлам Рябоконя. Тот размахивал длинными руками и орал как заведенный:
– Братва! Братва! Спите спокойно! Я на страже! Они не пройдут! Братва! Но пасаран!
Его сгрузили к воротам. Офицер выкрикнул было следующую фамилию, но долговязый шут Рябоконь снова возник в воротах, приветствуя толпу сжатыми над головой руками.
– Братва! Граница на замке и ключ в кармане!
В воротах возникла пробка. Офицер уперся ему ладонью в лоб и втолкнул в ворота.
– Давай, родишь сейчас!
Девчонка мельком испуганно оглянулась на эту сцену.
– Воробьев! – выкрикнул офицер.
– Я! – откликнулся мальчишка.
Девчонка вздрогнула и судорожно вцепилась в него обеими руками, будто пытаясь удержать.
– Я вернусь! Только два года! Я вернусь! – Он побежал к воротам.
– Чугайнов!
– Я! – Толстый рыжий парень потрусил следом. Мальчишка хотел последний раз обернуться от ворот, но рыжий грубо толкнул его в спину.
В вестибюле призывники столпились около вахты.
– Сумки сюда! – командовал дежурный офицер. – Водку, пиво, самогон – на стол! Найду – хуже будет! Загоню за Магадан моржей дрочить! – Он копался в сумках и рюкзаках, встряхивал и смотрел на просвет бутылки с газировкой. Другой быстро обыскивал карманы.
– Твоя? – спросил мальчишку рыжий, кивнув назад.
Тот молча кивнул.
– Успел хоть на шишку посадить напоследок?
Воробьев враждебно вскинул на него глаза.
– Чо, не дала? Ничего, ты за нее не переживай! Не бзди, все путем будет – есть еще нормальные пацаны, оприходуют твою телку, – осклабился тот. – Еще паровоз не тронется, натянут за всю маму, по самую шапочку – вот так! Вот так! – от души с размаху показал он. – За себя и за того парня!
Мальчишка не знал, куда деваться. Беспомощно сжимая дрожащие губы, он пытался протиснуться в толпу подальше от Чугайнова, но тот не отставал, с мстительным удовольствием зудел над ухом:
– Теперь два года вас на пару будут драть – тебя там товарищ сержант раком поставит, а ее тут во все щели отбалуют – вот так! Вот так!..
– Это что? – изумленный офицер вытащил из сумки высокого парня горсть тюбиков.
– Краски, товарищ капитан, – спокойно ответил тот.
Офицер отвернул крышку, понюхал, выдавил краску на палец. Достал из сумки связку разнокалиберных кистей.
– Ты что там рисовать собрался, воин, – колесо от танка? Ты бы с мольбертом еще приперся! Художник!
– Джоконда! – крикнул кто-то, и вся толпа с готовностью захохотала. Художник невозмутимо собирал краски и кисти обратно в сумку, не обращая ни малейшего внимания на смех и приколы.
Воробьев шел, почти бежал по коридору. Рыжий не отставал ни на шаг.
– А ты что думал, Воробей, ждать будет? «Письмецо солдатское в простеньком конвертике»… – заржал Чугайнов. – Ты там писулю ей катаешь, сопли по бумаге возишь, а ее тут в два ствола – в хвост и в гриву!
– Слушай! – чуть не плача, обернулся мальчишка. – Что ты ко мне привязался? Что я тебе сделал?
– О, голосок прорезался! – обрадовался Чугайнов. – А что, может, в морду дашь? Ну давай, – подставил он физиономию. – Махни лапкой, пернатый! Ну?.. Чтоб место свое знал по жизни, понял! – с неожиданной ненавистью сказал Чугайнов. – Вот тут у тебя написано, – звучно хлопнул он мальчишку ладонью в лоб, повернулся и пошел прочь.
В большой комнате стояли парикмахерские кресла в два ряда. Солдаты-парикмахеры в пижонских наутюженных хэбэшках и вполне штатских прическах наспех кое-как орудовали машинками. Весь пол был завален волосами, двое призывников сгоняли их щетками и трамбовали в огромный мешок.
В крайнем кресле сидел мрачноватый парень в новом костюме. Он невольно дернулся, когда парикмахер резким движением вырвал клок волос.
– Спокойно, сынок! – насмешливо процедил тот. – Я из тебя сделаю солдата! Какая первая заповедь устава, знаешь? Боец должен стойко переносить все тяготы и невзгоды армейской службы!
Парень перевел на него тяжелый взгляд холодных глаз исподлобья.
– Ты чего при всем параде-то? – кивнул парикмахер на его костюм. – На службу как на праздник? Все равно ж на выброс.
– Другого нет, – коротко ответил парень.
