— Некоторые из вас знали мою дочь Кортни, — сказал Марк, выйдя вперед. — Возможно, она присматривала за вашими детьми. Или подавала вам летом бургеры в кафе. Возможно, вы знали ее только с виду, потому что она была красивой, очень красивой девочкой. — Он повернулся к сидевшим впереди. — Хотите рассказать мне, как привыкнуть к новой жизни, док? У вас язык не повернется сказать, что когда-нибудь станет легче. Что я смогу это пережить. Что я забуду о том, что моя дочь лежит в могиле в то время, как этот психопат жив и здоров. — Неожиданно он повернулся к Джордану. — Как вы можете жить с этим? — спросил он. — Как вы можете спать по ночам, зная, что защищаете этого ублюдка?
Все взгляды повернулись к Джордану. Он почувствовал, как рядом с ним Селена крепче прижала лицо Сэма к своей груди, закрывая ребенка. Джордан открыл рот, собираясь что-то сказать, но не смог подобрать ни одного слова.
Звук тяжелых шагов по проходу отвлек его. Прямо к Марку Игнатио направлялся Патрик Дюшарм.
— Я понимаю вашу боль, — сказал Патрик, глядя в глаза убитому горем мужчине. — И я знаю, что у вас есть полное право прийти сюда и выразить свое горе. Но в нашей стране каждый считается невиновным, пока не будет доказана его вина. Мистер МакАфи просто делает свою работу. — Он положил руку Марку на плечо и уже тише сказал: — Давайте пойдем и выпьем по чашечке кофе.
Когда Патрик вел Марка к выходу, Джордан вспомнил, что хотел сказать:
— Я тоже здесь живу, — начал он.
Марк обернулся.
— Это не надолго.
Алекс — это не сокращенно от Александра, как многие полагали. Ее отец просто сделал вид, что у него сын, и дал ей его имя.
После смерти матери от рака груди, Алекс тогда было пять лет ее растил отец. Он не принадлежал к тем отцам, которые учат кататься на велосипеде или швырять камни. Вместо всего этого он учил ее латинским названиям вещей вроде «конституция» «меридиан», объяснял ей содержание Билля о правах. Она использовала учебу, чтобы завоевать его внимание: побеждала в конкурсах по орфографии и географии, училась на «отлично» поступила во все колледжи, в которые подала документы.
Она хотела стать такой, как отец: когда он шел по улице, все владельцы магазинов с благоговением кланялись ему: «Здравствуйте, судья Корниер». Ей хотелось слышать, как меняется голос кассирши, когда она слышала, что в очереди стоит судья Корниер.
И если отец никогда не сажал ее к себе на колени, никогда, не целовал на ночь, никогда не говорил, что любит ее, — что ж, это было частью его характера. От своего отца Алекс узнала, что абсолютно все — в частности, спокойствие, отцовство любовь — можно свести к набору фактов и объяснить, а не переживать. А закон — закон поддерживал систему представлений ее отца. Любое чувство, которое появляется у тебя в зале суда, можно объяснить. То, что ты чувствуешь к своему клиенту на самом деле вовсе не то, что
У отца Алекс случился удар, когда она была студенткой второго курса юридического факультета. Она сидела на краешке его больничной кровати и говорила отцу, что любит его.
— Ох, Алекс, — вздохнул он. — Давай не будем об этом.
Она не плакала на его похоронах, потому что знала: он хотел бы именно этого.
Хотел ли ее отец, как она сейчас, чтобы их отношения сложились по-другому? Неужели он в конце концов оставил надежду, согласившись на роль учителя для ученицы, а не отца для ребенка? Как долго можно идти по параллельному пути со своим ребенком, прежде чем потеряешь всякую возможность принимать участие в его жизни?
Она прочитала огромное количество страниц в Интернете о горе и его стадиях, она изучила статистику других перестрелок в школах. Она умела всестороннее изучить вопрос, но когда пыталась поговорить с Джози, дочь смотрела на нее так, словно видела впервые. Или просто начинала плакать. Алекс не знала, как вести себя ни в первом, ни во втором случае. Она чувствовала себя беспомощной — и тогда вспоминала, что речь идет не о ней лично, а о Джози, — и появлялось ощущение полного провала.
Судьба сыграла с Алекс злую шутку: она стала похожа своего отца больше, чем могла предположить. Она чувство ла себя комфортно в зале суда, так, как не чувствовала в стенах собственного дома. Она знала, что сказать ответчику, которого в третий раз судили за управление автомобилем в нетрезвом состоянии, но не могла поддержать и пятиминутного разговора со своим ребенком.
Спустя десять дней после выстрелов в Стерлинг Хай Алекс пришла в комнату Джози. Был полдень, и шторы плотно закрывали окно. Джози спряталась в коконе из одеяла. Несмотря на то что первым желанием было распахнуть �?торы и впустить солнечный свет, Алекс легла на кровать. Она обняла сверток, внутри которого спряталась ее дочь.
— Когда ты была маленькой, — сказала Алекс, — я иногда приходила сюда и спала с тобой.
Одеяло зашевелилось, и показалось лицо Джози. У нее были красные глаза и опухшее лицо.
— Зачем?
Она пожала плечами.
— Я всегда боялась грозы.
