Мирося прилегла рядом, накрыла нас покрывалом – похолодало. Дёрнулся от прикосновения пахнущего грехом тела. Нестерпимо хотелось отодвинуться, раствориться подобно клопу меж щелей замызганной стены, которая была свидетелем грехопадения не одного поколения будущих сеятелей разумного, доброго, вечного. Но как я могу обижать эту несчастную, когда сам такой?
Мирося почувствовала:
– Не переймайся, Ельдарчику. Твоє у тебе буде. – Прижала мою голову к увядшей груди, погладила.
Уютная дрёма растекалась по телу.
– А моё минуло! – неожиданно, хрипло и громко прозвучал в липкой тишине Миросин голос. – Только остались эти сессии. Думаешь, я приезжаю в Киев истории учиться? Мне институт – до дідька. Я жить приезжаю. Людей увидеть, себя показать. І награтися! Награтися! Щоб, відвертало! Щоби потка місяць мліла.
Мирося вздохнула. Чувствовал, как ей хочется открыть душу, оправдаться, загладить. А чего предо мной заглаживать – сам уподобился. Сам виноват. Потому и пошёл, что хотел сделать то, что сделал. Где же радость от утолённого желания?
– Знаю, ты меня осуждаешь, – выстрадано шелестела в ухо Мирося со страшным акцентом, перейдя на русский. – А ты пожил бы с моё. В забитом селе, между гор. В безперспективном, как Хрущ назвал. Сорок хат, где пенсионеры доживают, или алкоголики, которые по молодости вырваться не сумели. Да их жёны – вымученные, не раз битые.
Ни клуба, ни магазина. Церковь, колгосп убыточный да школа начальная. Электричество лишь в конторе и школе. От генератора. Дома при лампах керосиновых сидим, при свечках. Автолавка раз в неделю приедет – у нас праздник. А весной и осенью, когда дороги зальёт – месяцами с того пекла не вылезешь. Потому школу держат начальную. Старшие по родичах да в интернате живут в райцентре, а малечу не отправишь без мамки.
Учу я ту малечу. Вместе с мужем. Он – директор, я – учительница. Ещё у нас завхоз и уборщица. И двенадцать деток с первого по третий класс. Вот и вся школа. А дома хозяйство: корова, три свиньи, кур-кроликов не считаю – на учительскую зарплату не разгонишься. Из развлечений – радиоприемник на батарейках. Даже телевизора не можем купить – электричества нет. Попораюсь и ложусь вместе с курами. И вою…
Мирося сдавлено всхлипнула, прижалась, уронила мне на голову тёплую капельку, которая потекла меж волос, защекотала. Затем ещё одну. Потянулась в темноту, нашарила полотенце, высморкалась.
– А я всю жизнь там прожила. Трое нас у мамки было. Я – старшая. Татка на лесоповале задавило, когда мне двенадцатый шёл. Хозяйство на мамкины плечи легло, и на мои – потом. В школе старалась учиться – вырваться хотела. Кто побогаче, детей в город отсылали. А мы бедные. Родни нет – комуняки после войны люто мамкин род истребили: кого в сырую землю, а кто на Колыме пропал. У многих так в нашем селе – против совітів піднялись. Когда чека пришла, всех без разбору гребли. Ты совєцьку власть захищаєш – слышала на семинарах – а я її ненавиджу! і люди наші не навидять! Сколько беды принесла! ох, скільки біди…
Мирося шмыгнула носом, притихла. Я тоже молчал, чувствуя вину за неизвестных чекистов. Знал, что Мирося права, и от того становилось ещё гаже.
– Мамку мою, – продолжила Мирося, – тогда ещё совсем дитину, ротой зґвалтували. Отец её за два мешка картошки выменял – побитую, изодранную и беременную уже. Опилась, выкинула. Потом долго понести не могла. Я лишь в пятьдесят девятом родилась…
– Тебе тридцать один? – удивился. Думал – сорок!
– Будет скоро. А ты сколько дашь?
– Ну…
– Не брещи! Знаю, старухой выгляжу. Не старая я – истасканная. – Мирося хмыкнула в нос, опять высморкалась. – Видишь, не боюсь говорить. Потому, что так и есть.
Я замуж рано вышла. В семьдесят пятом. Как восемь классов закончила, так и вышла. Муж на двадцать лет старше. Ещё меня учил.
После начальной школы в райцентр переехала, в школьном интернате с такими же голодранцами жила. Домой лишь на праздники да на каникулы ездила. Там, в интернате, и ласку мужскую узнала…
Мирося хохотнула, помолчала, потерлась щекой о мою голову.
– А как восьмой класс закончила, возле мамки осталась – работу с нею разделили. Но большая часть на меня легла – болела мамка. Она и надоумила того учителя окрутити, когда відчула, что смерть близко.
Макар Григорьевич, так моего мужа кличуть, на то время год как овдовел. Покойная тоже учительницей была. Царство їй Небесне! – Мирося старательно перекрестилась. – Они вместе по комсомольской путёвке к нам в село приехали. Сначала их побаивались. Но люди хорошие, тихие, непартийные – привыкли к ним. Детей они не имели. На то мамка и рассчитывала. Тридцатипятилетнему вдовцу, непьющему, к тому же – учёному, пары в нашем селе не было. Да и он особо не искал. Или жену любил, или понимал, что не найдёт себе под стать.
