— Ну, мне на заседание, — проговорил Сергеев, пожимая руку Гончаренко. — Ты зайдешь ко мне? Не потеряй адрес.
— Как время выберу, зайду обязательно.
— Вот и заходи. Между прочим, от нашего гарнизона в школу прапорщиков нужно десять человек послать. Теперь доступ легкий, принимают с низшим образованием. Если хочешь, я это сделаю. Тебя пошлют.
— Подумаю, господин поручик.
— Ну, уж и господин. Зачем титулование между друзьями? Ты для меня Гончаренко, а я для тебя просто Сергеев. И не больше. Ну, заходи. Пока.
С утра Гончаренко завертелся, как белка в колесе. Много сил и времени отняла врачебная комиссия. Только к полудню он прошел ее. Состояние здоровья его нашли удовлетворительным и постановили выписать в команду выздоравливающих. Пошли опять хлопоты по оформлению перевода. Наконец, он получил путевку и вещи.
Время было уже за полдень, когда он с вещевым мешком за плечами переступил порог госпиталя и вышел на улицу. У подъезда он столкнулся с Марусей. Смущенно поздоровался.
— Здравствуй, Вася, что, на новое житье перебираешься?
— Да, выписали в команду выздоравливающих.
— Почему вчера не пришел?
— Выл занят, Маруся.
— Если бы любил — нашел время. Ведь любишь, скажи?
— Не знаю, Маруся. Ты уж не взыщи.
— Не знаешь. Бедная я, бедная. Зачем ты загубил тогда? Я была девчонкой, а ты меня… А теперь не знаешь?
— Чего же хочешь, Маруся? Я ведь правду говорю.
— Чего хочу? Люби меня, Васенька, больше, ничего не хочу. Ведь любишь! Приходи сегодня вечером. Приходи, милый; буду ждать.
Гончаренко промолчал.
Лицо Маруси потемнею.
— Молчишь, не хочешь?.. Хорошо. Я запомню это.
В голосе женщины слышались слезы.
Гончаренко сделал шаг в сторону, желая уйти.
— Нет, постой, — ухватилась за его рукав Маруся. — Так не уйдешь. Может быть, у меня… под сердцем… — глаза Маруси увлажнились. — Ни за что рожать твоего не буду. Давай деньги, к бабке пойду.
Гончаренко молча достал пачку керенок и передал ей.
Маруся хищно вырвала их, зло посмотрела на него и прошептала:
— Мы еще повидаемся. Этих денег будет мало.
Гончаренко пожал плечами и пошел своей дорогой.
Итти ему нужно было через весь город. Солнце пекло немилосердно. Обливаясь потом, он медленно шел по раскаленным камням мостовой. Устав, он на полпути решил отдохнуть и присел на скамье, в тени одноэтажного каменного дома.
На улице, пустынной и горячей, плавал раскаленный зной. Никого из людей не было видно, и казалось, что жители города все попряталась по квартирам, спасаясь от жгучих лучей.
Гончаренко сидел, придавленный этой жарищей, с тоской думая о дальнейшей дороге. Мимо прошла старушка-армянка в цветном карабахском наряде, с ожерельем золотых монет поверх головной повязки. Она медленным шагом прошла мимо, стройная, сухая, коричневолицая, горбоносая, и не удостоила его даже взглядом.
Невдалеке из-за угла показалась фигура человека на костылях. Послышались звуки заунывной восточной песни. Точно растопленные солнцем, они медленно плыли в струях жаркого воздуха. В тишине отчетливо слышались не только звуки, но и слова песни, тягучей и грустной.
Человек приближался. Громче и отчетливее слышались звуки и слова.
«Ишь, распелся, — блеснула в затуманенной голове Гончаренко мысль. — Удивительно, как ему не лень рот открывать».
Человек шел, опираясь на костыли, и продолжал петь все одно и то же.
«Поет… Вот народ-то выносливый».
Человек, поравнялся с ним, продолжая петь. Гончаренко взглянул в лицо певца и, обрадованный, крикнул:
— Арабка… Шахбазов! Здорово, дружище. Ты ли это?
Песня оборвалась. Человек на костылях остановился.
— Да, это я… это я, Айрапет Шахбазов, я. Гончаренко! И тебя узнал. Я, я это. Дай присяду.
Шахбазов присел на скамью, сложил на земно костыли и вполголоса замурлыкал все ту же песню.
— Чего распелся? Не знал, что ты такой певун. В отделении на позиции не пел.
— Да. Запоешь и ты, Гончаренко. Эта песня такая… такая… что все силы наружу рвутся. Ва! Слова у этой песни, такие слова… как острый дагестанский кинжал… Вот, слушай:
— Погоди, — перебил его Гончаренко. Слова, может быть, и хорошие, да не понимаю я по-вашему, по-армянски.
— Хорошо. Я тебе по-русски спою. Я могу.
И Айрапет запел:
— Эх…
— Ишь ты… грустно же тебе, Шахбазов. Понимаю я твое положение. Ишь, ноги не ходят.
— Ноги… Да. А скажи, Гончаренко, правда, что у вас, русских, свобода?
— Да-а.
— А когда же она будет, а? Когда же народ армянский свободный будет? Когда же он сам собой управлять станет? А, Гончаренко?
— Да… не знаю.
— Не знаешь? А я, знаю… Уйдите вы от нас. Дайте нам жить самим.
Гончаренко отвернулся в сторону.
