— Товарищи. Разве вы с юнкерами вместе? Тогда так и говорите. Это же предательство.
— Нет, мы не с юнкерами. Но и не с вами.
— К чему разговоры, — резко заявил другой член комитета. — Ваша бумажка для нас ничего не значит. Мы насильникам не подчиняемся. Достаньте приказ от совета солдатских депутатов, тогда выделим хотя бы целый полк. Только не выйдет у вас. Не захотели с нами договариваться — действуйте, как знаете. Захватчики! Пошли, товарищи, на заседание.
Щеткин, оставшись одни, стоял посередине большого двора казарм, злой и раздраженный. Он не знал, что делать.
Неизвестно откуда вдруг перед ним выросло трое солдат.
— Не вышло? — участливо спросил один.
— Не соглашаются, — ответил Щеткин.
— Ничего, наверно, выйдет. Сейчас звонили из ревкома. Нужно без комитета.
— Давайте скажем солдатам.
— Уже сказали. Пойдем в казармы.
На ходу один из солдат говорил Щеткину:
— Вон какая погода. Собаку на двор не выгонишь. Ну, которые солдаты уже и спать полегли.
Прошли по помещениям рот. Солдаты вяло одевались. Кучками шли во двор, снова возвращались в казармы, мокрые от дождя и хмурые. Слышались недовольные возгласы.
— Черти, покоя не дают.
— Там такое — грязище, дождь. Куда итти, на ночь глядя?
— Нашли тоже время!
Щеткин видел, как вяло, неуверенно и нерешительно собирались солдаты, и волновался. Несколько раз принимался говорить. Но его не слушали и только искоса поглядывали да ругались.
— Идите к божьей матери. Если хочешь, так валяй, плавай по грязи. А мы не пойдем.
Он вышел во двор. Солдаты медленно строились, громко ругались между собой, поминая при этом самых отдаленных родственников и всех святых. Вот уже, казалось, наконец построились. Оставалось двигаться. Но команда не подавалась. Строй снова рассыпался. Солдаты частью разбрелись по двору, частью возвращались в казармы.
Так несколько раз менялось решение. Это выводило из себя раздраженного Щеткина. Ему уже казалось, что юнкера громят ревком и что солдаты не идут благодаря его неопытности и неумелости. Несколько раз за вечер он посылал к телефону бывшего возле него солдата-большевика, но из ревкома спокойно отвечали, что все обстоит благополучно.
Темнота и дождь усиливались.
— Слушай, не знаешь ли, где тут товарищ Верославский? — спросил Щеткин у своего спутника.
— Верославский. Вон стоит наш сокол.
— Что, любят его солдаты?
— И, брат… В огонь и в воду за него.
— Так почему же он стоит и молчит?
— Значит, нужно так. Да ты пойди, поговори с ним.
— Товарищ Верославский!
— Да.
— Я из ревкома. Нужно солдат вывести для охраны.
— Знаю. Вот смотрю, чем все это кончится.
— Может, выступили бы перед солдатами?
— Вот этого как раз и не следует. Смотрите, как меньшевики и эсеры мечутся. Они убеждают не выступать.
— Ну и что?
— А то, что сегодня солдаты все равно не выйдут. Не потому, что слушают предателей, нет. Ночь, сырость, дождь, устали. Будем настаивать — можем подорвать авторитет. Положение не настолько катастрофично.
— А выступят ли завтра?
— Непременно. Вот посмотрите. Они бы и сегодня выступили, если бы серьезная опасность была.
Всю ночь напролет Щеткин не спал, слоняясь по двору казармы. Одежда его промокла насквозь. Холод дрожью пробегал по спине. Иногда он заходил в караулку и созванивался с ревкомом. Так прошла ночь.
А в десять утра из двора казармы вышли три роты и полной боевой готовности. Их выделили сами солдаты. Без всяких приключений Щеткин привел солдат к совету, передал их Кворцову, а сам, нагнувшись к столу, тут же задремал.
Еще ночью в ревкоме получили ультиматум от военного диктатора города полковника Перепелкина. Самым настойчивым образом ревкому было предложено сдаться и распустить военные организации, в противном случае Перепелкин угрожал артиллерийским обстрелом.
С этой же ночи по всему городу развернулись боевые действия. В ответ на ультиматум ревком принял решения о всеобщей забастовке.
Настойчиво звонил телефон. Кворцов напряженно хрипел в трубку… Трамвайный… трамвайный. Забастовка. Бросайте работу… Морозовская. Ревком объявляет… да, бастуйте.
— Гужон… Товарищи, кончайте работу… Объявлена всеобщая… да. Теперь же. Что, обстреливают? Держитесь, вышлем.
Кворцов на секунду оторвался от телефона.
— Товарищ Щеткин, вышли роту к Никитским Воротам. Начались бои. Другую вышли к заставе. Сам?.. Нет, сам оставайся.
Как в истерике, захлебывался телефон.
— Жмут юнкера… Держитесь, товарищи. Сейчас позвоним в штаб гвардии. Подкрепление будет. Да, да.
— Штаб? Штаб? Да. Ревком. Вышлите… Слышите. Мешают черти говорить.
Др-р-р-р-р. Дзынь… — названивает телефон.
— Что, нет медицинского персонала?.. Как? Немедленно узнайте адреса… Волоком тащите из квартир. Не хотят гуманничать, заставьте проявлять гуманность… Саботажники. Да, да.
— Ревком слушает. Мало продовольствия — выдавайте только красногвардейцам.
— Что? Держитесь!
Кворцов с досадой бросил на стол трубку.
— Перевес на стороне юнкеров. По нашил сведениям, их немного; юнкера да три-четыре казачьих сотни. Но великолепно дерутся.
— Нужно бы артиллерию.
— Погодите.
Снова трещит настойчивым звоном телефон.
