– Сегодня, святой отец, – настаивала она. – Не хотелось бы, чтобы подобное повторилось. Их мать вернется не раньше воскресенья.
– Хорошо, сестра, – сказал священник. Взяв монахиню под локоток, он повел ее к двери. – Я сегодня вечером туда схожу. Вселю в него страх Божий. Как только пообедаю.
– Благодарю вас, святой отец, – откликнулась сестра Люси, но Салли поняла, что она не успокоилась.
Пока они шли назад к трамвайной остановке, постепенно спускались сумерки. Хотя еще не стемнело, у ног прохожих («Добрый вечер, сестры»), на брусчатке мостовых, на серебристых трамвайных рельсах, у обочин и в проулках сгущались тени, эти предвестники ночи.
– Дурной, жестокий мальчишка! – повторяла, тряся рукавами, сестра Люси, пока они ждали трамвай. – Ни стыда, ни совести. Наглец!
Казалось, она все еще дрожит, и, стоя бок о бок с ней, Салли вдруг сообразила, что они почти одного роста. Сколько Салли знала сестру Люси, та всегда держала спину прямо, точно аршин проглотила, а сейчас вдруг стало ясно, что она съеживается, горбится.
Позднее, вспоминая об этом, наша мать сказала:
– После того дня я уже не так боялась сестру Люси.
– Будь я мужчиной, – снова и снова бормотала сестра Люси, – стерла бы у него с лица эту улыбочку! – И добавила, оглядываясь, когда они садились в трамвай: – А ты просто стояла там и ела его глазами! Помощи от тебя никакой!
В конце недели (тем утром мать позволила Салли подольше полежать в постели) сестра Люси спустилась до половины лестницы в подвал, помешкала, когда сестра Иллюмината и Энни разом подняли на нее глаза.
– Если окажется, что у нее к этому призвание, – рявкнула сестра Люси, – я свой плат съем!
Встряхнув черными рукавами, монахиня потерла поясницу. На локте у нее висела плетеная корзинка. Сегодня был ее черед собирать подаяние. Обязанность, которую она втайне презирала.
– Я люблю ее как дочь, – не меняя сурового тона, продолжала сестра Люси, словно и любовь была чем-то вроде неприятной обязанности. – Замужество, возможно, ее успокоит. Но не монастырь.
Энни улыбнулась, но, повернувшись к сестре Иллюминате, увидела, что та сгорбилась над глажкой.
– А вы что скажете, сестра? – спросила Энни, когда сестра Люси поднялась на безопасное расстояние.
Сестра Иллюмината тряхнула головой, повозила утюгом по доске.
– Скажу: дайте Богу то, что Он просит.
Сестра Жанна нашла Энни во дворике, где вывешивали сушиться белье. Она жестом предложила ей сесть, и та, закрепив прищепкой последнюю наволочку, присоединилась к ней на кованой скамье, примостившейся в этом уголке двора еще с тех времен, когда монастырь был особняком богатого человека, фешенебельным и новым. Ходила легенда, что дом был завещан Малым сестрам бедняков в Чикаго пятьдесят лет назад, когда его владелец потерял семейное состояние из-за выпивки и разврата. Согласно преданию, этот человек умер на руках у малых сестер и на смертном одре попросил, чтобы они взяли его дом в Бруклине как возмещение за его грехи. Когда Энни об этом спросила, сестра Иллюмината от легенды отмахнулась и сказала, что дом был даром хорошего человека, который только хотел помочь бедным.
Скамья стояла под узким навесом, сейчас обвитым ползучей жимолостью и плющом и украшенным маленькой статуей святого Франциска. Складки одежд святого окрасились зеленью ржавчины, плющ оплел животное у его ног. Мотив черных листьев повторялся в узоре на спинке скамьи, которая тоже была тронута голубовато-зеленым. Энни сделала мысленную заметку – опустить плат Жанны перед тем, как они снова войдут в здание.
Тень навеса почти не приносила облегчения от зноя. Энни смотрела, как монахиня, достав носовой платок, вытирает пот с висков и над верхней губой. То, что монахини способны носить свои облачения в жаркие дни, особенно накрахмаленные нагрудники, закрывавшие подбородок и горло, переполняло Энни восхищением и некоторой гордостью, что они с Иллюминатой сумели сделать так, чтобы нагрудники приятно пахли – во всяком случае, в первые часы утренней духоты.
Выйдя во двор с постиранным бельем, свою собственную блузку Энни расстегнула на три пуговицы ниже, чем требовали приличия. Держа прищепки во рту, она мельком взглянула в вырез на свою грудь, когда вешала на веревку летние облачения монахинь. Без иронии или стыда она вспомнила, как приятно было прикосновение к ее коже его щеки.
