Девятый иерусалимский дневник полностью

Не двигается время наше вспять,

но в некие преклонные года

к нам молодость является опять

и врёт, как лихо жили мы тогда.

Мы содержимся в холе и неге,

мы хранимы семьёй, как алмаз,

только мха молодые побеги

всё равно прорастают из нас.

Во гневе полезно в себя заглянуть

и тихо застыть, наблюдая:

с душевного дна поднимается муть

и злобно бурчит, оседая.

По жизни повстречал я много разного —

изрядно и высокого, и гнусного,

прекрасного не меньше безобразного,

но более всего – смешного грустного.

Меня моя берлога приласкала,

от ветра укрывая и дождя,

а слава, говорят, меня искала

и очень огорчилась, не найдя.

Блаженны те, кто зубы стиснув,

терпя насмешки и лишения,

весь век у жизни ищут смысла,

хоть у задачи нет решения.

Мой дом зарос холмами книг,

и душно спать к утру,

но окажись я вдруг без них,

я ссохнусь и умру.

Воздух весенний похож на лесной,

пахнет мечтами увядшими,

многие ангелы скользкой весной

тихо становятся падшими.

Ужели допалил я мою свечку

и кончились пути мои кривые?

Но времени шуршащую утечку

недавно я почувствовал впервые.

Вырос я в загадочной отчизне,

в ней созрел мой разум и желания,

в университетах нашей жизни

ложь была наукой выживания.

Смешно в закатной нашей драме

играть надрывно и всерьёз:

уже маразм не за горами

и гнусно ширится склероз.

Нет, мы у судьбы не слепые рабы,

устроено так мироздание,

что если не ждёшь ничего от судьбы,

она утолит ожидание.

Всемирное движение истории

является для нас весьма загадочным,

однако же бывают территории,

где бег её становится припадочным.

Прощусь покуда с мыслями угрюмыми

и стану о былом писать моём:

былое, разукрашенное думами,

роскошным выливается враньём.

На будущее я не повлияю —

свои шуты появятся у них,

поэтому я молча наливаю

и тихо пью за правнуков моих.

Сейчас доступно для продажи

всё – от Луны до эскимо,

не только рукопись, но даже

и вдохновение само.

Все бураны, вьюги и метели,

что меня трепали много лет, —

кончились, опали, улетели,

только на весну надежды нет.

Печать печали перламутром

туманит лица

людей, не смогших этим утром

опохмелиться.

Античных авторов читаю,

довольно многих – первый раз,

и человеческую стаю

такой же вижу, как сейчас.

Пьём на равных. В результате —

как на слаженном концерте:

слабый духом спит в салате,

сильный духом – спит в десерте.

Сезоны тянутся, меняясь,

бесшумно шар земной вращается,

и, год от года удлиняясь,

моя дорога сокращается.

Клеймящих недостатки и пороки

я тьму встречал на жизненном пути,

они бубнили мне свои упрёки,

а я им говорил, куда пойти.

Мне часто снятся умершие люди —

знакомые, приятели, родня,

как будто тени кончившихся судеб

о чём-то упредить хотят меня.

Просторы российской словесности —

настолько большое пространство,

что в этой раскидистой местности

цветёт и любое засранство.

Долго, часто и помногу,

запустив дела и пьянки,

люди молятся то Богу,

то сверкающей обманке.

В давние мальчишеские лета

я читал запойно и подряд,

и в меня втекла отрава эта,

и в судьбу залился этот яд.

Изрядно время обломало

лентяя, пьяницу и лоха:

я хоть и знаю очень мало,

но я и это помню плохо.

О всякой не заботясь чепухе,

желая быть в уверенных руках,

овечки в их мечтах о пастухе

не думают ничуть о шашлыках.

Я виски лью в мои руины,

я пил на воле и в неволе,

меня Творец лепил из глины,

замешенной на алкоголе.

Усердие, серьёзность и практичность —

такие свойства духа не просты,

такую выдающуюся личность

я лично обхожу за три версты.

Я легко погружался в туман,

был решителен в жизненных сложностях,

и сложился бы дивный роман

об упущенных мною возможностях.

Сомнения меня одолевают,

они уже давно во мне крепчали:

ведь если в небесах не наливают,

то праведники там полны печали.

День ужался до мгновения,

но взошли колосья строчек;

смутно время вдохновения

и сокрыт его источник.

Леплю понты, держу фасон,

хвост у меня всегда морковкой,

но неотступно вижу сон,

что я защёлкнут мышеловкой.

Не скурвился, не спился и не спятил,

не вылинял от жизни ежедневной,

а всё, что потерял или утратил, —

пустяк на фоне целости душевной.

К нам Божественный свет освежающе льётся,

от него мы сильней и добрее,

человечество живо, покуда смеётся,

раньше всех это знали евреи.

Внучата со мной снисходительно дружат,

мы видимся кратко и редко,

потомки, быть может, потом обнаружат

во мне интересного предка.

Повсюдный климат, он таков —

печалит ум и дух,

сегодня время пауков,

и очень жалко мух.

Моей амбиции граница —

моё квартирное присутствие,

тому, кто властвовать стремится, —

моё брезгливое сочувствие.

Мир, конечно, круто развивается,

только чует чувство наше дошлое:

будущее насмерть разбивается

об укоренившееся прошлое.

И пигмеи, и титаны

равно рады, вероятно,

если ихние путаны

соглашаются бесплатно.

Про мир и дружбу пылкие доктрины

при взгляде с моего простого ложа,

с дивана моего, с моей перины —

пусты и пустотой меня тревожат.