И не увидел, не покачал на руках своего сына Витеньку, которого так ждал. Виктор, мой дядя, родился уже после гибели своего отца.
Когда я сижу на морском берегу и вспоминаю своего деда, я всегда вглядываюсь в морскую даль. И чудится мне, что там, за морским горизонтом, в туманном мареве плывет карбасок. Сидит в нем за легкими веселками мой дедушка и плывет из дальней-дальней дали к родному берегу.
Стоит яркий летний денек, и солнышко красит в розовый цвет родную сторонку. На берегу стоит деревня Яреньга, в которой родился и жил до войны мой дед. И вся она в розовом цвете, и крыши домов тоже розовые. По-над крышами в небе висят купола деревенской церкви, и их золото также все в розовых оттенках.
И выходит из деревни, выхаживает на морской бережок его семья – жена Мария, дочки Оленька и Ульянка. Они идут, держа за руки друг друга. А вокруг них бегает его сынок Витенька в драных, но чистеньких штанишках. И шалит, и шалит…
Семья выходит к самой морской кромке. Все прикладывают руки «козырьками» поверх глаз и вглядываются в морскую даль. Они не видят заветный карбасок, но высматривают его за морским горизонтом. Они знают точно, что лодка его там, в туманном мареве. И они зовут к себе своего Егора:
– Эй, – кричат они, – плыви к нам быстрее! Мы ждем тебя! Очень ждем!
А дед видит их, слышит их зов и кричит им громко, как можно более громко:
– Я зде-есь! Я плыву к вам! Дождитесь меня!
Но семья не может пока его разглядеть и расслышать. Они просто знают, что он плывет к ним.
Все время плывет.
Палатки мы с собой не взяли, и если бы не предусмотрительность Виктора, захватившего в последний момент легкий брезентовый тент, мокнуть бы ноченьку напролет под небесной водичкой. Так всегда бывает: неделю на небе, кроме солнышка, ни одного пятна, а как на охоту – то дождь, то снег, то ветрище. А ты одет, как на пляже. Я едва успел разжечь костер, а Виктор уже охапку дров несет. И сухие, аж звенят. Где он их достал?
Честно говоря, завидую я своему другу. Ладный он какой-то и спокойный, если что сделает, можно не проверять: надежно. Вот как сейчас дрова на ночь заготовил – быстро, много и как порох. А стреляет как! Сегодня так красиво четырех вальдшнепов срезал, что двое молодых охотников с «пятизарядками», которые стояли на другом конце поляны, аж палить своими очередями перестали. Все бегали к Виктору и клянчили:
– Слушай, шеф, добудь парочку! А то друзья засмеют, а жены на охоту больше не пустят.
Виктор не жадный, я знаю, но терпеть не может пятизарядок: говорит, неспортивно. Поэтому, чтобы отстали от него начинающие, картинно снимает с огромной высоты очередного вальдшнепа и, пока тот падает, ворчит им:
– Хватайте и дуйте на свой угол. Хватит женам и одного.
Старенькая «вертикалка» – «тозовка» Виктора висит теперь на суку рядом с моей видавшей виды «тулкой», и дым костра сушит капельки дождя, падающие на их стволы. Так висят наши ружья на охотах вот уже восемь лет, с тех пор как мы встретились с Виктором на работе и подружились. Нам нравится быть вдвоем, понимать друг друга с полуслова, нравится сидеть и сквозь треск пылающих дров слушать, как стучит дождь по веткам полуголых еще весенних деревьев.
Мы сидим у огня, разогреваем консервы, пьем чай.
Потом я прислоняюсь к стволу ели, под которой мы сидим, и блаженствую. Виктор ворошит головни, печет картошку в золе, и я опять замечаю большой рваный шрам на тыльной стороне его ладони.
– Витя, – спрашиваю я его, – с каких пор у тебя эта болячка?
– С давних, – отвечает он мрачно, бросает мне картошку и… молчит.
– Интригуешь, дружище, – подначиваю я. – Давно уже интересуюсь про себя: откуда да откуда, а ты инициативы не проявляешь.
Виктор как-то ежится, куксит широченные свои плечи, вперив взгляд в черный, обожженный клубень, старательно его чистит и опять молчит. Я вижу, что невольно затронул что-то больное, мне неловко, и я уже хочу что-нибудь сказать, чтобы смягчить свою настырность, но Виктор вдруг начинает рассказывать…
Потом, когда мы устраиваемся под елью на рюкзаках и прижимаемся для тепла друг к другу, я не могу уснуть, все ворочаюсь и кряхчу. У меня стоит перед глазами рассказанное Виктором.
…Та голодная, безотцовская послевоенная пора была форменным раздольем для деревенских мальчишек. Летом матери с утра до ночи маялись в поле, и они, родившиеся в предгрозовую пору, босоногие, в рваных запыленных рубахах, жили галдящей вольницей, предоставленные самим себе.
