Быстро допив крепкий чай со сладкими булками, она спросила «дядю Махора» нельзя ли ей пересесть к костру. Разрешение конечно же было тут же получено. Махор за руку подвел Элен к левому, самому большому костру, над пламенем которого на рогатинах были установлены несколько прутиков с жарящимися на них кусочками мяса.
– А ну, братва, подвинься, дайте маленькой госпоже у костра погреться, – зычно не попросил, а скорее повелел Махор, обращаясь к четырем мужчинам. Один из них, абсолютно лысый с длиннющими обвислыми рыжими, почти красными, усами оглянулся и подтянул от кучи дров круглое полено, предлагая его девочке как сиденье. Но Махор снова бросился на защиту своей подопечной:
– Ты чё, башкой что ли ослаб?! Предлагаешь маленькой сэви на кривой коряге сидеть?! Давай сюда свою скамейку.
Рыжеусый, к удивлению и немалому смущению Элен, послушно привстал и передал Махору своё сколоченное из трех досок сиденье. А себе же взял ту самую «кривую корягу».
Элен было крайне неловко.
– Дядя Махор, это совсем не обязательно, – сказала она и затем, поглядев на рыжеусого, пробормотала: – Простите.
– Садись, дочка, садись. Ему с его жопой деревянной все равно на чем сидеть, – Махор установил скамеечку на лучшем, по его мнению, месте и усадил девочку. Себе же он принес высокую скамейку от стола и словно ангел-хранитель разместился где-то за правым плечом Элен.
Мужчины замолкли и некоторое время рассматривали свою гостью. Девочка, чувствуя себя неуютно, протянула руки к огню, неотрывно глядя на языки оранжевого пламени. Наконец она собралась с духом и подняла глаза на мужчин. В заросших или плохо выбритых, отмеченных шрамами и морщинами, обветренных, потемневших лицах этих людей не было и тени столь привычных ей по прежней макорианской жизни гладкости, свежести, благоухания и румянца. В них не было ни капли от идеальности классических черт или неестественной выскобленной глянцевости успешности и состоятельности. Они были как камни или деревья, действительно жесткие и колючие, но и при этом какие-то надежные, фактурные что ли. В их огрубевших ладонях, стертых сапогах, теплых глазах, зазубренных ножах застыл немыслимый для девочки опыт. Проливая свою кровь и чужую, наполняя себя бесконечными дорогами среди ветров, лесов и морей, они привыкли гораздо проще относиться к страданиям вообще и к смерти в частности, они научились ценить жизнь в таких моментах и крохах, которые жители сытых благополучных миров просто и не замечают. Казалось в них нет ничего привлекательного, простые и примитивные, естественные и прямолинейные они даже внушали девочке наверно испуг и какое-то отвращение и все же она чувствовала странное очарование силы и воли, сквозивших в каждом их слове, жесте и улыбке. Впрочем, Элен тут же отмахнулась от всех этих мыслей, вспомнив как дедушка Родерик частенько журил её за то что она, по его выражению, слишком остро чувствует людей и на пустом месте нагромождает всякую несуразицу, приписывая людям несуществующие мотивы, эмоции, склонности и т.п.
Один из охранников, с чудовищным горизонтальным шрамом в верхней части лба, словно после попытки скальпирования, спросил:
– У тебя откуда такой синячище-то? Папашка что ли лупит?
Из-за спины Элен тут же подал голос возмущенный Махор:
– Ну кого папашка лупит? Чего ты мелешь, обормот губастый. Сказано же тебе, из благородных. Какой он тебе папашка!
Однако «скальпированный» и бровью не повел и продолжал глядеть на Элен, в ожидании ответа.
– Подралась, – ответила она и ощутила некоторую гордость при этом.
– О, так ты у нас девица не промах, – улыбнулся высокий, худой охранник с костлявым, угловатым, как будто даже изможденным лицом. Мужчина выглядел так, словно последние несколько месяцев ему выпало тяжко скитаться без воды и пищи.
– Надо медяшку какую-нибудь к синяку приложить или лист аленды. Или козьим пометом намазать, – посоветовал четвертый мужчина, вроде бы и молодой, но с множеством седины на голове, которая еще и располагалась как-то странно, пятнами.
– Зачем? И так пройдет, – отмахнулась девочка.
– Ну пока пройдет, все женихи разбегутся, – снова улыбнулся костлявый «скиталец». – Или ты женихами пока еще не интересуешься?
– Не интересуюсь, – ответила Элен и покраснела.
Мужчины заулыбались.
– Зовут-то тебя как? – Спросил «скальпированный».
– Элен.
– Элен… это то есть Ленка что ли? – Уточнил молодой «седовласый».
– Ну какая тебе «ленка»! – Снова всполошился Махор. – Думай что несешь, голова твоя садовая. Понимать-то надо о ком говоришь. Племянница самого… самого…, – но поскольку Махор и сам не знал точно кого именно, то и замолк посреди фразы.
– Кого? – Не понял «седовласый».
– А того! – Веско произнес Махор, выпучив глаза, и для убедительности воздел над собой указательный палец.
«Седовласый» посмотрел туда, куда указывал палец и спросил:
– Господа Бога что ли? – И все четверо громко захохотали.
– Тьфу ты, дурачье, – проворчал Махор.
