Она увидела как молодой мужчина с длинными русыми волосами, прижавшись животом к решетке, мочится на землю. Элен тут же отвернулась, испуганная и потрясенная. В другой клетке её взгляд наткнулся на тощего полуголого парня, сидевшего так, что его ноги в мятых закатанных штанах свешивались наружу, на борт телеги. И на его левой ноге, на голени, она увидела ужасную отвратительную потемневшую гнойную длинную язву или рану. Девочку буквально передернуло от отвращения. Она ни разу в жизни не видела гноя. В её глазах, размывая окружающую действительность, появились слезы. Ей было жалко этих людей. И страшно. То ли от того что она одна из них и рано или поздно окажется на их месте, то ли от того что она, счастливая здоровая девочка, всегда жившая в полном достатке и абсолютном комфорте, была в чем-то виновата перед ними, то ли от того что папа так невыносимо далеко от нее и не может защитить и укрыть свою дочь от этого ужаса, то ли от того что мир, в котором она жила до сегодняшнего дня, исчез в небытие, оставив её один на один с новой кошмарной реальностью, где люди гниют, воняют, сидят в клетках, сходят с ума и смотрят на неё пустыми глазами.
Она шла дальше, она понимала, что нужно бежать отсюда, что она не должна здесь находиться, ей не нужно здесь быть, потому что здесь всё как-то неправильно, испорчено, изуродовано, обнажено, вывернуто на изнанку. Но не могла. Она поворачивала голову влево и вправо, переводила взгляд с одного лица на другое, всматривалась в ауры и как будто бы пыталась найти, пусть почти выдуманную, пусть совсем ничтожную, но всё-таки причину для надежды, основание для веры, что это ещё не конец, что жизнь ещё станет нормальной и доброй как раньше. Но эти уставшие серые лица с темными кругами под глазами, с грязными словно из проволоки волосами, с неряшливой щетиной, с заострившимися чертами, с болячками в уголках рта, с большими и малыми клеймами, с воспаленными веками, с бледными губами и пожелтевшими зубами затирали, замазывали любую надежду и сливались в удушливое пятно, заслоняющее собой всё что еще оставалось хорошего в этом мире.
В какой-то момент Элен увидела детей и остановилась. Их было около десятка или немного больше. Её ровесники и постарше, в основном девочки и только трое мальчишек. Те кто не лежал и ни сидел к ней спиной, смотрели на Элен серьезно и пристально. Мужской хриплый голос крикнул сзади:
– Эй, девочка, ты кто такая?
Элен не обернулась и даже вроде не услышала. Она глядела на детей и вспомнила слова судьи о рынках рабов в Шинжуне, об извращенцах и садистах, о том как отцы и матери продают своих родных детей в рабство, она вспоминала такого красивого и такого гадливого и омерзительного Далива Варнего, вспоминала как её водили в туалет на цепи и в ошейнике. И ей казалось, что у неё внутри живота пылает огонь и чей-то кулак скручивает ей кишки.
– Можешь какой-нибудь еды принести? – Спросил тот же голос. После паузы почти с отчаянием потребовал: – Скажи Бенору пусть даст ещё одеял на ночь, холодно ведь как в аду.
А она смотрела в глаза маленьких рабов и в груди у неё клокотал гнев, гнев и острейшее отвратительное чувство собственного бессилия. В горле рос тугой комок мешая ей дышать. Потом молодая светловолосая женщина рядом с детьми помахала ей рукой и улыбнулась. У неё не хватало трех или четырех верхних зубов. Элен отвернулась и пошла дальше. Но затем снова подняла глаза на телегу. У задней торцевой решетки в полулежащем положении, прислонив затылок к прутьям решетки, находился бородатый пожилой мужчина с изможденным лицом с крупным носом и выпученными глазами. Он протянул худую длинную ладонь в сторону девочки и с трудом произнес:
– Пить. Дайте воды.
Элен сначала замерла, затем не зная зачем сделала пару шагов по направлению к просящему.
– Не подходи к нему, – предупредила женщина в косынке. – У него зеленая лихорадка.
Элен посмотрела сначала на женщину, потом на всю клетку, где был больной. Находившиеся в ней люди расположились так чтобы быть максимально далеко от него, насколько им позволяли их цепи. Она снова поглядела на больного. Он умирает, понял она. И снова у неё перехватило горло. До чего же это жутко, умирать вот так, в углу вонючей клетки, пристегнутым цепью за шею, всеми оставленный, всеми презираемый, окруженный ненавистью и страхом, и всеобщим желанием скорейшей тебе смерти.
