Коля чуть не заплакал. Он тоже очень устал. Многое бы он отдал за то, чтобы быть сейчас дома. Затопили бы печку, Лена спала бы, подложив под щёку ладонь, а Коля нырнул бы под одеяло, подоткнул его со всех сторон и вытянулся.
Лена дёрнула его за руку.
— Ну что же, — сказала она, — пойдём.
Не глядя друг на друга, они зашагали по пустынной улице. Какая-то собака лениво тявкнула на них из подворотни, какие-то мальчики носились по переулку, перебрасываясь футбольным мячом.
— Гоп! — говорил один.
Второй отвечал:
— Принял!
Коля и Лена ничего не видели и не слышали.
— Дети, дети! — кричал кто-то сзади.
Коля сначала даже не подумал, что это может относиться к ним, но голос настойчиво повторял:
— Дети, дети! Да подождите же!
Коля и Лена обернулись. Старуха, которая только что прогнала их, задыхаясь, бежала за ними. Она остановилась, с трудом переводя дыхание.
— Фу, — сказала она, — сердце какое стало, совсем не могу бежать!
И вдруг спросила резко и хмуро:
— Зачем вам нужен доктор Кречетов?
Коля молчал. Страшно было открываться этой неприязненной, злобной старухе, но ещё страшнее было идти неизвестно куда, терять единственную надежду встретить друзей в этом городе, в котором было так много врагов.
— Ну? — переспросила старуха. — Говорите, а то я уйду.
— Я внук Ивана Игнатьевича Соломина, — тихо сказал Коля, — а это Лена, его внучка.
Старуха вздрогнула и испуганно посмотрела по сторонам.
— Тише, — сказала она, — разве можно так кричать! Я сразу решила, что это вы. Ты не узнаёшь меня? Я сестра Евгения Андреевича.
— Я не узнал вас. Я был ещё маленький, когда вас знал. А где Евгений Андреевич?
— Тише! — Старуха погрозила пальцем. — Что ты кричишь на всю улицу! — Она приблизила губы к Колиному уху и зашептала, торопясь и от волнения не договаривая слова: — Его повесили. Понимаешь? Арестовали, а потом повесили. Он слушал Москву по радио и читал листовки. Понимаешь? Только об этом нельзя говорить.
Она погрозила пальцем. Седые её волосы растрепались, глаза сверкали.
— Надо молчать, — говорила она задыхаясь. — Ты понимаешь, надо молчать! — Слюна брызгала у неё изо рта.
«Она сумасшедшая!» — подумал Коля и отступил назад.
Старуха притянула его к себе.
— А почему вы ушли из вашего лесного дома? — спросила она. — Вас разве преследовали?
— Нет. — Коля решил, что надо скрывать от старухи правду. — За что нас могли преследовать? Мы ничего такого не делали.
Но старуха всё знала сама. Коле пришлось сразу же убедиться в этом.
— Девочке рассказали? — спросила она.
Коля притворился, что не понимает:
— Что рассказали?
Кречетова раздражённо топнула ногой:
— Не валяй дурака, мальчик! Рассказали ей про отца?
Лена смотрела на Кречетову широко раскрытыми, испуганными глазами. Коля испугался тоже: Лене не следовало знать, кто её отец.
— Тише! — сказал он. — Ей ничего не рассказывали.
Старуха кивнула головой:
— Да, конечно… — Она задумалась, глядя на Лену.
Лене стало неприятно от её взгляда: такой это был холодный, немного насмешливый взгляд.
— Александра Андреевна, — сказал Коля, — откуда гитлеровцы могли узнать эту историю? Ведь дедушка рассказал её только Евгению Андреевичу.
— Не знаю, — сказала старуха. — Откуда я могу знать? Почему ты меня спрашиваешь?
Теперь она избегала Колиного взгляда. А Коля смотрел на неё в упор. Он, кажется, начинал догадываться.
— А откуда вы знаете про Лениного отца? — спросил он. — Вас ведь не было при разговоре.
Не отвечая на вопрос, старуха забормотала:
— Три офицера живут в нашей квартире, и я им стираю бельё, готовлю обед, убираю комнаты. И я дрожу, мальчик, день и ночь дрожу! Я старая женщина. Они могут со мною сделать что захотят. Я стараюсь не рассердить их. Тихо хожу, улыбаюсь, готовлю то, что они любят… Что я могу сделать! Я старая женщина.
Коля очень взволновался. «Бежать! — думал он. — Скорей бежать! Но как? Старуха поднимет крик, позовёт полицейского».
Он стоял, не зная, что делать, а старуха всё качала головой, улыбалась странной своей улыбкой и повторяла:
— День и ночь я дрожу, день и ночь…
И в это время Кречетову окликнули.
— Эй, мать! — отчётливо и резко произнёс мужской голос.
Кречетова вздрогнула и обернулась.
Трудно было представить себе, что человек может в одну секунду так измениться в лице. Исчезла растерянность, улыбка стала угодливой и слащавой. Кречетова торопливо поправила растрепавшиеся волосы. Кланяясь и кивая головой, заторопилась она к дому.
— Иду, иду, — бормотала она и как будто пригибалась к земле от униженного сознания своей вины. — Поругайте, поругайте меня, старуху, совсем заболталась, глупая!
Из окна докторского дома высунулся человек в форме германского офицера. Сейчас он смотрел мимо Кречетовой, прямо на Колю и Лену, и, подняв висевший на шее бинокль, приставил его к глазам, чтобы лучше разглядеть детей.
Офицер отнял бинокль от глаз. Раздался резкий крик:
— Эй, Kinder! Дети!
Раздумывать было некогда.
— Бежим! — сказал Коля и, дёрнув Лену за руку, быстро потащил её за собой.
