Оглядываюсь по сторонам, берусь за спинку стула и вопросительно смотрю на хозяйку кабинета.
— Вы позволите?
Благосклонный кивок.
— Благодарю, — сажусь и кладу на стол руки, сцепленные в замок. — Видите ли, госпожа Рут, дело в том, что опекуном девочки стала моя... мммм... женщина, которая мне не безразлична. Поэтому я считаю, что имею право знать.
Фух, все сказал.
— В самом деле? — изгиб брови поднимается ещё чуть выше. — А ваша... хм... женщина, которая вам не безразлична, об этом догадывается?
Дипломатично молчу. Какая блядь разница?
— Господин Демьян...
— Демид.
— Простите. Демид. Вам знакомо выражение «врачебная тайна»?
— Не поверите, да. Но дело в том, что Винченцо при смерти. Арина молчит. Я готов поклясться, что в воздухе пахнет пизде... простите, опасностью, но чтобы их защитить, мне надо хотя бы понимать, откуда ее ждать. А я все это время хожу с завязанными глазами. И если честно, я...
— Устал, — перебивает меня Рут.
— Не то слово, — киваю, — не то слово.
— Ладно. Что вы от меня хотите?
— Я хочу знать, почему Арина удочерила чужого ребенка. По документам мать ребенка некая Мария Суятми, но у меня есть информация, что ее дочь умерла при родах. Я честно уже заблудился во всех этих детях, — признаюсь, и с изумлением замечаю на губах доктора Лейбольд легкую улыбку.
Что блядь здесь смешного?
— Не злитесь Демид, — примирительно говорит Рут, — я смеюсь не над вами. Просто вы мужчины выглядите удивительно беспомощными, когда дело касается всего, что связаны с родами. Чего не скажешь о процессе, который их предопределяет.
И неожиданно мстительно щурится.
— Значит старый лис все же вздумал отбросить коньки? Никогда бы не подумала. Он казался мне вечным.
— Вы знакомы?
— Немного. Но мне вполне хватило, чтобы оценить, какой он говнюк.
— Поверю вам на слово.
— Его псы нас всех достали. Запугали всех сотрудников, работать было невозможно, — Рут досадливо кривится, — поэтому не стану кривить душой и лить по Стефано слезы. Хорошо, Демид, я расскажу, что знаю. Предупреждаю сразу, никаких имен. Даже если бы знала, не сказала, но я действительно не знаю. Вы наверняка интересовались моей специализацией?
— Естественно, — вообще-то я даже не заглянул в бумаги, которые подсунул мне Андрей.
— Так вот, я доктор-неонатолог. Детский реабилитолог. Поэтому имена ваших дам мне ни о чем не говорят. Я принимала детей. Эту смену я хорошо помню, сразу два случая тяжелых родов. В моей практике такое было впервые. Обе девочки. Одну спасти не удалось, там внутриутробная патология, а мы не боги. Что касается второй, там тоже все было сложно. У пациентки за две недели начались преждевременные роды, а у ребенка на тот момент ещё не раскрылись легкие. Если бы врачи не смогли их остановить, девочка не выжила. Но мы смогли дотянуть, это интереснейший случай, скажу я вам. Каждый день был решающим. Она родилась легко, как котенок. И размером была с котенка. Вы когда-нибудь видели недоношенных новорожденных детей, господин Ольшанский? Что с вами? Вам плохо?
Нет блядь, мне охуенно.
С трудом сглатываю густую вязкую слюну, перед глазами пелена. Да что блядь со мной в самом деле? Надо собраться с мыслями, а не растекаться в говно перед этой докторшей.
— Я и доношенных не видел, госпожа Рут, разве что на фото или в кино. Так что продолжайте. Девочка выжила, дальше? — смотрю на неё, а перед глазами крошечный ребёнок в кювезе. Как котенок. Как котенок...
Сука, что ж меня так торкнуло?
— При всех исходных, которые мы имели, я считаю, что роды можно даже назвать благополучными. Хотя никто не знает, какие последствия могли быть в будущем. Но по крайней мере...
— Она из-за этого оставила ребенка? — перебиваю. — Из-за будущих последствий?
Докторша Рут жует губу, затем смотрит, наклонив голову.
— Знаете, Демид, для меня настоящее откровение то, что мать отказалась от ребенка. Когда ночуют под дверью реанимации, как правило потом от детей не отказываются.
— Что вы имеете в виду?
— Мать этой девочки жила в больнице. Она ни на шаг не отходила от детской реанимации, ей даже еду туда приносили. Ночевала или на стуле, или на подоконнике. Начальница сначала ругалась, потом махнула рукой. И после такого бросить своего ребенка? Ни за что не поверю!
— То есть, вы хотите сказать, — медленно поднимаю глаза на Рут, — что этого ребенка у неё отняли?
Я не могу пробиться к Феликсу.
Мне улыбаются, кивают, выражают готовность помочь.
И дальше никак. Только настойчиво рекомендуют возвращаться домой, на Бали.
Когда я однажды попробовала вломиться в бывший особняк Винченцо, меня остановили силой.
— У сеньора Ди Стефано траур. Он сам с вами свяжется, госпожа Покровская, — сказали охранники на входе.
Телефон его часто вне зоны, а когда Феликс ненадолго появляется в сети, на сообщения не отвечает. Хотя все прочитывает.
Помимо того, что я не верю, будто он сам согласился стать новым доном, мне прилетает очень интересное предложение от одного из четырех капореджиме — Сальваторе Моретти.
