То же забвение опустилось и на семейство Робертсонов, которые начали шумные приготовления еще ранним утром — казалось, будто каждый охвачен лихорадкой и теперь мечется, не в силах избавиться от жара и зуда. Праздничный стол готовился с таким размахом, как если бы вся улица собралась присутствовать за ужином и пробовать каждое из приготовленных заботливыми хозяйками блюд; Элиот благополучно уехал за шампанским и лимонадом для девочек (
Рэйчел с самого начала этого дня относилась к таким приготовлениям с некоторым сомнением и осторожностью. Ей казалось, будто поддельная суета и веселость давят на грудь, вжимают что есть силы в землю и не дают сдвинуться с места; превращают девчоку в воображаемого заложника и заставляют есть индейку, славить Господа и распаковывать подарки, передариваемые из года в год каждый раз другими руками. Однажды, в далеком детстве (о котором каждый ребенок говорит с такой важность в голосе, будто прожил целых пятьдесят лет вместо десяти и готов поделиться с миром древнейшей историей) в гости к Робертсонам приехала подруга Джанетт, Эшли Вилсон — она приезжала к кому-нибудь на святой праздник, чтобы не беспокоиться об угощениях и хорошей компании, но и ее саму всегда ждали с нескрываемой радостью. Эшли могла без зазрения совести отпустить непристойную шутку, сказать глупость, и только после короткого замечания осознать суть сказанного; однако, ее всем сердцем любили и ждали, ведь кто еще не скупится на хорошее вино к накрытому столу и бесчисленные роскошные подарки хозяевам. Сама она пережила тяжелый развод (и вспоминала об этом с доброй, но грустной улыбкой на постоянно сухих и потрескавшихся на морозе губах), смогла удержать двух близнецов под материнской крышей и больше никогда с ними не расставалась, таская деток в гости и на прогулки с близкими подругами.
Рэйчел они не нравились — точнее, в ее юной душе извечная любовь к каждому живому существу на планете начала медленно угасать, уступая место любопытству и наблюдательности. Эти же двое иногда были с ней ласковы и добры, а порой подстраивали злобные шутки, ведь известно, что старшим позволено все и везде — они могли с чувством гладить ее голове, а затем поджечь кончик волоса и броситься прочь, крича на бегу, что «Рэй горит, мамочка, Рэй горит, как живое пугало!». Потому она начала бояться их. Правда ведь, что человека пугает все плохое и непонятное, и он скрывается в коридорах собственной души, залечивает там глубокие рваные раны, а затем снова показывается наружу, счастливый, живой, но со страшными рубцами-шрамами на некогда гладком теле.
Тогда тоже было Рождество — три года назад Вилсон привезла шипучее, детей и маленькие коробочки, которые полагалось открыть только поздней ночью, когда хор произнесенной молитвы уже достигнет ЕГО ушей, и на небе в знак благодарности зажгутся звезды. Погода стояла пасмурная. Дул сильный ветер, перебирая комья едва коснувшегося земли снега, подбрасывал молочные клубы и ронял в окна домов, оставляя на стекле витиеватый узор или огромный сугроб. Девочка хорошо помнила, как
