Даже будучи еще совсем маленькой девочкой, Джинни никогда не верила в сказки. После исчезновения матери и появления в доме мачехи она решается уехать к брату ее отца, на периферию, в маленький городок на западе материка. Девушка переживает из-за предательства лучшей подруги и думает, что на новом месте она сможет начать новую жизнь, но все меняется в один миг.
Она казалась привидением. Тоненькие ручки с полупрозрачной кожей, торчащие из-под легкого летнего платьишка, милое детское личико с пухлыми губками и большими, круглыми, точно блюдца, глазами. Но, несмотря на всю свою красоту, девочка казалась ненастоящей. Будто бы она была галлюцинацией, миражом, будто бы состояла из одного лишь воздуха. Будто бы она была здесь и в то же время не здесь.
Остекленевшим взглядом она следила за тем, как где-то далеко за холмом медленно садилось воспаленное солнце. Ветер трепал ее жиденькие светлые волосы, развевая подол платья, но она, казалось, этого и вовсе не замечала — все стояла и смотрела куда-то вдаль, не фокусируя свой взгляд, ни на чем конкретном.
И все же она была невероятно красивой. Еще не искаженные злобой и завистью черты, такие детские, такие наивные, чистые. Она была похожа на куклу. На маленькую хорошенькую куклу, коих другие маленькие девочки ласково называют принцессами. Ее могли бы звать, скажем, принцесса Арабель или принцесса Виктория. Она могла бы сидеть круглыми сутками в стеклянном шкафчике, предназначенном для всяких диковин, и смотреть на мир своими неподвижными глазами.
Маленькие босые ножки утопали в сочной зеленой траве, приятно щекоча голую кожу, а в левой руке она трепетно сжимала сорванную тут же на холме ромашку с мохнатой желтой сердцевинкой и белыми нежными лепестками. Девочка сама была похожа на цветок — юный и невинный.
Позади раздался опасный хищный скрип прикрепленных к ветке огромного толстого дуба самодельных качелей, состоящих из крепкого каната для морских парусников и старой автомобильной покрышки от ржавого Форда тридцать девятого года с салоном из настоящей кожи. Когда-то давно — еще до войны — местные ребятишки проводили здесь дни напролет, все время споря насчет того, чей сейчас черед кататься на качелях. Это было незабываемое чувство: думаешь, что взлетаешь до самого неба, дыханье спирает, и на душе остается только одно — чувство безграничного, бесконечного счастья. Самые смелые даже запрокидывали голову назад и глядели на небо — на этот мир — вверх тормашками, при этом хохоча в полный голос. Тогда это была их единственная свобода, а холм — резиденция их личных самых несбыточных на первый взгляд фантазий. Но сейчас старые скрипящие качели седлает только неугомонный ветер, вечно молодая душа.
В отдалении в окнах стал вспыхивать свет, и на прежде оживленных улицах постепенно стихали голоса. Это был обычный вечер. Один из сотен тысяч точно таких же обычных вечеров в Мак-Марри. И только на холме, как всегда, витало волшебство, только здесь можно было понять, почувствовать, что вот-вот что-то должно было произойти.
В тот момент, когда ветер внезапно стих, на горизонте показался старенький грузовичок с оглушающе бурлящим на всю округу двигателем и желтыми вертикальными фарами, выглядывающими из-под капота точно любопытные кошачьи зрачки, и в этот самый момент девочка на холме исчезла, испарилась, будто бы ее и не было.
Я все еще не могла поверить, что Стеф — моя бывшая лучшая подруга — была способна на такую подлость. Прошла уже почти целая неделя, а я была все еще зла на нее. Да что уж там говорить — я была просто в ярости! Предательница!
Безусловно, я понимала, что моя обида выглядит просто по-детски, совсем как в те времена, когда мы со Стеф не могли договориться, какой мы смотрим фильм — комедию или ужастик (комедия, конечно же, для Стеф) — и в итоге оказывались на разных краях дивана, отгороженные друг от друга баррикадой из подушек, и, без всякого аппетита поглощая свою порцию остывшего попкорна, в сотый раз пересматривали старые записи Маппет-шоу. Конечно, это было своего рода компромиссом, потому что, несмотря на возраст, мы обе всегда фанатели от милых реплик Кермита и его похожего на шпионский наряд пафосного плаща с широкополой шляпой.
В целом, наша дружба была немного странной, впрочем, как и любая женская дружба. Мы давали друг другу пространство для личной жизни, не выпытывали секретов, а еще было одно самое страшное табу — разговоры о парнях. Но в тот день были нарушены все три правила одновременно. В тот день Стеф исполнилось семнадцать, и она подумала, что, раз она старше, то ей все дозволено.
