Само собой, не должен. Остаётся только надеяться, что не стерву какую в дом приведёт. Что-то ни одной доброй мачехи ещё не было. Валентина Петровна тяжело вздыхала, и за что им такое наказание?
Люба тихонько стукнула ладонью по столу, мать оглянулась.
–Что, дочка? Чайку налить?
Люба отмахнулась.
–Не надо. Мам, я тебя попросить хочу…
–Проси, доченька. Всё, что хочешь. Всё, что смогу.
–Очень даже сможешь.
–Так, говори, чего надо.
–Я…
Люба шумно выдохнула.
–Купи лекарства.
–Конечно, куплю. Что-то новое прознала? Купим, что скажешь, лишь бы тебе легче стало. А вдруг, и правда…
–Это не для меня.
–А что, кто-то ещё захворал?
–Я Кольку хочу отравить.
Валентина Петровна выронила из рук ложку, которой мешала в кастрюле с борщом. Охнула и присела рядом с дочерью.
–Любаня, что ты говоришь! Выбрось такие мысли из головы. Это же тяжкий грех, даже думать про такое не моги! Бог не простит.
–Да? А чего Бог допустил, что я умираю?
–Ну… на всё воля божья.
–Вот, и я о том. А я не хочу умирать, зная, что Колька себе новую бабу заведёт. Пусть и он со мной вместе…
Мать встала.
–Нет уж, дочка, в этом деле я тебе не помощница. Грех на душу брать не стану. Отбирать у детей отца! Это надо такое придумать.
Люба опустила голову.
–Ну, и не надо.
Она медленно поднялась и направилась к выходу. В дверях обернулась.
–А я Зойку попрошу. Напишу на бумажке лекарство, денег ей дам, она мне его купит. И ей за это ничего не будет, маленькая она ещё.
Валентина Петровна заплакала.
–И не жалко дочку? Как она с этим жить потом будет, зная, что своими руками отца родного убила?
–Она убивать не будет. Только лекарство купит. И знать ничего тоже не будет. Что уж, я совсем дура, что ли, дочке такие страсти рассказывать?
Мать гневно топнула ногой.
–А ты и детей тогда тоже отрави! А что? Пусть все с тобой на тот свет переселяются. Чем не замечательная идея?
Люба нахмурила брови и ничего не ответила. Но по её лицу пробежала тень, и Валентина Петровна прикусила язык. Вот, дура старая, сама дочке грешные мысли подсказала. Нужно теперь за дочкой приглядывать.
Люба вышла, а мать присела на диванчик и замерла. Дочь свою она хорошо знала, если той в голову что втемяшится, это никаким колом не выбьешь. Если только крепче не вобьёшь. Нужно что-то делать.
А что? Кого ей взять в помощники, чтобы не случилось беды в семье дочки? И как быть с Зоенькой? Девчонка совсем маленькая, а мать её в такой грех ввести хочет. А что, если Люба детей отравить захочет?
Эту-то беду уже никакими руками не разведёшь! Может, с Колькой поговорить, пусть повнимательнее к жене будет, а то ведь и верно, не ровён час, отравит Любка его, а дети сиротами останутся.
У родителей тоже век не длинный, кто его знает, успеют ли внуков до ума довести. По лицу Валентины Петровны текли слёзы, она не вытирала их. Пусть текут, может, смоют всё плохое, а хорошее само придёт.
Спохватилась. Борщ выкипит, а ей ещё домой бежать, деду отнести еды. Как она устала бегать на два дома! Хорошо, что живут недалеко, а то вовсе бы обезножела. Сил нет никаких, так жить, и дочку жалко и самой тошно.
Женщина встала и тихонько прошла к комнате дочери, Люба лежала, отвернувшись к окну. Наверное, спала. А может, так просто лежала, думки свои чёрные думала. Надо поторапливаться, скоро внучка из школы придёт, её покормить нужно.
И теперь в оба глаза следить нужно, чтобы дочку Люба не втянула в свои козни, что мужу решила строить. А этот кобель, с утра намоется, надухарится и на работу. Понятное дело, он не болеет, чего с ним станется, здоров, как бык.
И верно Люба думает, Кольке баба нужна, а какая из жены теперь подстилка, поди, брезгует муженёк с ней в одну постель ложится. Вон, и кровати растащили в разные стороны, спят, как чужие.
Люба на другой день пробовала снова завести с матерью разговор о лекарстве, но Валентина Петровна ответила дочери категорическим отказом. И не углядела в этот раз бабушка, внучка Зоя подслушивала их разговор.
Девчонка выскочила из своей комнаты и кинулась к матери.
–Мамочка, миленькая, не надо папку убивать! Он у нас хороший! И ты скоро поправишься, у нас всё снова хорошо будет.
Люба в это время сидела с матерью на кухне, и не успела чашку поднести ко рту, рука сама дрогнула и чай пролила. Зоя билась в истерике, заливаясь слезами, а две женщины, мать и бабушка замерли, не зная, что сказать.
Первой опомнилась Валентина Петровна.
–Зоенька, ты что, деточка! Никто твоего папку убивать не собирается. Ты, наверное, всё не так поняла! Это мы с мамой…
Она оглянулась на Любу.
–Мы с мамой про кино разговаривали, там сериал по телевизору шёл, тётенька нехорошая задумала…
Зоя топнула ногой.
–Не надо со мной, как с маленькой разговаривать. Всё я правильно услышала. Мама папу хочет отравить, чтобы он вместе с ней умер.
Девочка всхлипнула.
–А я не хочу, чтобы кто-то умирал. Я хочу, чтобы у нас с Павликом папа с мамой были. И чтобы у нас всё было, как раньше.
Лицо Любы стало белым, как полотно. Её глаза расширились, и крупная дрожь сотрясала всё тело. До неё, наверное, доходил смысл слов дочери, и одновременно, она осознавала то, что собиралась совершить сама.