Зина со злостью разорвала объявление, подпалила его от лампы и бросила в открытый очелок, а когда бумага вся сгорела, она растёрла обуглившийся комок, легла на койку и немного успокоилась. Однако заснуть не могла долго.
Она потирала руки и ноги, старалась согреть их. Уснула только под утро, когда за окном тёмная непроглядная мгла стала линять и расплываться.
В следующие ночи она снова писала листовки и снова ходила в посёлок Оболь и в деревню Мостищи, и расклеивала их по избам, амбарам, заборам и складам.
У неё появилась уверенность, и действовать она стала быстро и смело, с каким-то неудержимым азартом, радуясь и подзадоривая себя. Она возвращалась домой уставшая и, хотя мало спала, вовремя уходила утром на работу в немецкую офицерскую столовую, где работала посудомойщицей. А вечером, дождавшись, когда Галя и бабушка засыпали, садилась за стол и вновь принималась писать листовки, и снова уходила в посёлок.
— Ты утверждаешь, что жила в деревне.
— Да.
— Где ты работала?
— В поле.
— Что делала?
— Убирала картофель.
— А в другом месте ты нигде не работала?
— Нет.
— А может быть, ты вспомнишь?
— Что?
— Где ты работала на самом деле?
— Я больше нигде не работала.
Ефросиния Ивановна, как всегда, поднялась рано и уже хлопотала около печки, готовя еду. Она то и дело поглядывала на старые ходики и всё откладывала минутки, чтобы чуть позже будить Зину. Поставив чугунок с варёным картофелем в мундирах и чайник на стол и отрезав три ломтика хлеба, она подошла к койке, на которой спала Зина, поглядела на внучку, поправила одеяло, погладила её по голове, чуть погодя негромко произнесла:
— Зина, вставать пора.
Не открывая глаз, Зина сквозь полудрёму отозвалась:
— Что?
— Вставай, Зинок. А то опоздаешь.
Протерев кулаками глаза, Зина взглянула на ходики — половина шестого. А в шесть ей уже надо быть на кухне. Она откинула одеяло, села на койке и сонно потянулась. В избе было тепло и уютно, хотелось опять лечь под мягкое одеяло, свернуться калачиком и выспаться всласть.
Есть Зине почему-то не хотелось, но, чтобы не обижать бабушку, она съела несколько картофелин и выпила мятной заварки. Ровно в шесть она была на кухне.
Немец-солдат, занимающий должность шеф-повара, в белом халате и колпаке, взвешивал на весах в углу кухни продукты: мясо, крупу, сало, лук, хлеб, сахар и неторопливо раскладывал всё на выскобленном столе. Зинина родственница тётя Ира и её подруга Нина Давыдова — они работали официантками — уже прибрали обеденный зал и накрывали столы.
Вскипятив воду, Зина налила два ведра в большой котёл, который был вмазан в плиту, и стала мыть его. Огромный котёл мыть было трудно. Она промыла его раз, другой, ошпарила кипятком и, вытерев насухо, хотела было заливать водой. Шеф-повар Харальд Ешке остановил её. Он провёл ладонью по внутренней стенке котла, посмотрел на пальцы и недовольно сказал:
— Ещё… Лучше. Ферштейн?
Зина ещё раз промыла котёл и ещё раз протёрла его насухо, и только после этого немец Харальд разрешил заливать его. Потом она носила дрова, мыла грязную посуду, чистила картошку. День на кухне был длинным. Она то и дело носилась из кухни в мойку, из мойки на улицу, таскала к дальней яме помои, чистила кастрюли, потом опять скоблила котлы, таскала дрова и воду. Она почти не замечала, как проходил в столовой завтрак и обед, а только видела перед собой груды грязных тарелок, ножей, вилок и ложек. Зина настолько уставала, что не чувствовала рук, а ноги к вечеру гудели и подкашивались.
Харальд Ешке весь день держал Зину под надзором и часто покрикивал, поторапливая. Зина делала всё, что приказывал Ешке, молча и почти автоматически, со злостью и ненавистью думая о нём.
Как-то раз под конец рабочего дня, перед самым ужином, она только присела на ящик в посудомойке и тут же заснула. Усталость так сковала её, что девочка долго не могла очнуться и понять, что это такое щёлкает около самого уха. Она мотала головой, а шелчки всё не прекращались. Когда открыла глаза, увидела Ешке. Он стоял около неё и хлестал ладонью по щеке и кричал:
— Встать! Встать!
