– С другой стороны, – он смеётся, и от его смеха, кажется, даже боль отступает, так хорошо он звучит, – если это был твой хитрый ход, чтобы избежать внимания журналистов, то ты просто гений.
Эмбер не совсем понимает, зачем ей избегать журналистов.
– Ты не знаешь, что пришла первой? – удивляется Кристофер, поймав её взгляд. – Ну, значит, мне выпала честь сообщить тебе эту новость. Ты победила. Ты молодец. Лилит просила передать тебе, что очень тобой гордится.
– Я не видела её на стадионе, – вспоминает Эмбер.
Кристофер мрачнеет.
– Она была со Стефаном. Вы с ним оба… – Он взмахивает рукой, словно родитель, отчаявшийся что-то объяснять своим глупым детям. – Парню не повезло, на ровном месте свалился со своего скейта, уже у самых ворот.
Горло стискивает страхом, хотя нельзя сказать, будто они со Стефаном были друзьями.
– Живой?
– Живой. Целым, правда, не назовёшь, ещё долго будет лежать. Ушибся и поломался. И перепугался, конечно. И нас напугал. Его сюда Лилит привезла, как и тебя. Он стартовал в третьем заезде, так что ему как раз заканчивали накладывать шину, когда тебя принесли, и для неё это было…
– Я понимаю. – Она знает, каково это – волноваться за тех, кого считаешь своими. – Дженни? Джонни? Калани?
Вик. Но вслух она об этом не говорит.
– Рвались к тебе, но тебе нужен покой. Или ты про гонки? Все – первые в своих заездах, – тепло улыбается Кристофер. Он как будто тоже считает их своими, хотя вряд ли когда-либо приводил сюда участников.
– Хорошо. – Эмбер с облегчением прикрывает глаза.
– Не особо. – Голос Кристофера теперь звучит сдавленно, словно слова даются ему с трудом. Эмбер страшно смотреть на него, поэтому она и не смотрит, отчаянно жмурится, уже догадываясь, что именно услышит, только ещё не зная, о ком. Но следующие слова снимают все вопросы: – Сесиль повредила позвоночник. Её пытаются спасти, но, скорее всего…
Он не договаривает.
Сесиль.
«Это Сесиль, – вспоминает Эмбер шёпот Дженни, – у неё крутые татуировки и крутой квадроцикл, она ушла из дома лет десять назад и теперь живёт где придётся». Это Сесиль. Это пышные чёрные волосы, тонкие губы, длинный нос, руки, увитые разноцветной вязью татуировок. Долги за жильё и квадроцикл болотно-зелёного цвета. Короткие ноги в потрёпанных сапогах по колено, уверенная походка, литые мышцы под бледной, будто бы никогда не видевшей солнца кожей, маленькая грудь под обтягивающей чёрной майкой на тонких бретелях, перекрещённых на спине – там, где от позвоночника вырастали вытатуированные тёмные крылья.
Не будет больше никаких крыльев, никаких крутых татуировок и никаких крутых квадроциклов болотно-зелёного цвета. Не будет больше никакой Сесиль.
Тошнота подступает к горлу. Эмбер жмурится так сильно, что на внутренней стороне век начинают плясать разноцветные точки. Она считает их – одну за другой, отказываясь думать о чём-то другом, и где-то между двадцать пятой и тридцать второй опять засыпает – резко, как будто снова теряет сознание.
Она просыпается только тогда, когда густая темнота за окном становится совсем непроглядной. Слабые очертания фонарей вязнут в ней, крохотные ореолы света не улучшают видимость, и Эмбер тратит – по ощущениям – целую вечность на то, чтобы разглядеть двор в окно. И всё равно не может ничего разглядеть. Она забирается на подоконник с ногами, прижимается к стеклу носом и пальцами, чувствует подбородком, как от дыхания расползается запотевшая пелена… Головная боль то отступает, то возвращается, и Эмбер кажется, что она сейчас не на подоконнике, а на качелях. Они раскачиваются, немного поскрипывая, на них неудобно и холодно, и Эмбер, может быть, хотела бы слезть, но у неё не выходит.
Ушибленное колено начинает ныть, и Эмбер осторожно ощупывает шершавую тугую повязку, под которой горячо и скользко от мази. Всё, что происходило между потерей сознания и окончательным пробуждением, вспоминается цветными обрывками, яркими пятнами, похожими на рассыпавшиеся по чёрной земле осенние листья. Сейчас становится ясно: она не была в отключке всё время, а периодически приходила в себя, оглядывалась по сторонам, пыталась что-то сказать или запомнить – и снова проваливалась в вязкую черноту. Медленно вспоминаются встревоженные лица и штатные медики в грязноватых масках – Эмбер никогда не видела их раньше и вряд ли узнает при встрече, по одним-то глазам… Всплывают в голове чьи-то резкие возгласы и команды, острая боль в колене, когда туда ввели длинную полую иглу с прозрачной трубкой на противоположном конце, и подкрашенная красным жидкость, вытекавшая из этой трубки в облупившийся эмалированный таз.
«Не подкрашенная красным, а самая настоящая кровь», – исправляет себя Эмбер.
