- Но, ведь, признай, какое бы было шоу, если бы я пришел в дом Китнисс Эвердин и сказал ей: «Привет, Китнисс, я убил твою сестру».
========== 1. ==========
Комментарий к 1.
За исправление ошибок в этой главе сердечно благодарю уважаемую бету Александрин Вэллэс!
Этим городом нельзя не восхищаться. Построенный во всем своем великолепии на чужой крови и костях, он поражает воображение даже тогда, когда видишь его не в первый раз. Плутарх Хевенсби, проведший в этом городе большую часть своей жизни, не просто так выбрал себе квартиру в одном из самых высоких домов. Потрясающим видом из окна можно любоваться часами при любой погоде.
К несчастью, любоваться этим видом нравится многим. И они без разрешения приходят в его квартиру, а потом просто забывают застыть у окна, более того — облюбовывают его кабинет с плотно зашторенными окнами.
— Не помню, чтобы я давал тебе ключи от своей квартиры, — говорит Плутарх совершенно спокойно.
На самом деле он не спокоен, а опустошен — не способен чувствовать ничего, кроме сковывающей движения усталости.
— Я сделала дубликат, — отвечает Эффи, не пытаясь выглядеть виноватой.
Наверное, она устала так же сильно, как и Плутарх.
На камине одиноко стоит открытая бутылка коллекционного коньяка, спасенного с такими усилиями из кладовых во дворце Президента. Министра не злит и это своеволие. Он знает, что Эффи откупорила ее не потому, что хотела выпить. Быть может, бутылка понравилась ей по форме. Или из-за сдержанной этикетки. Или потому, что стояла на самом почетном месте. Что теперь гадать — поступки этой женщины никогда не подчинялись логике.
Хевенсби наполняет второй бокал, задумчиво смотрит на наполовину пустой бокал своей незваной гостьи. Эффи не пьет даже коллекционный коньяк. Капитолийка только открывает — портит — редчайшие коллекционные бутылки, закидывает уставшие ноги в ярко-красные туфлях на белый пуфик и любуется отсветами каминного огня в пузатом бокале.
— И где ты был? — гостья спрашивает неохотно, через силу, но смотрит очень внимательно, пусть и искоса.
Она не может не знать, где он был. Но ей интересно, как и какими словами он ответит на заданный вопрос. Если ответит, разумеется.
— Навещал Китнисс Эвердин в Двенадцатом дистрикте, — Плутарх и бровью не ведет, не пытаясь что-либо скрыть.
Кто она такая, чтобы от нее что-то скрывать? Кто она такая для него — министра связи, видной персоны, облеченной самой легко управляемой властью — в этом еще неустойчивом мире?
Эффи тихо выдыхает. Судя по продолжительности выдоха, она выдыхает весь воздух, скопившийся в ее легких за последнюю неделю — неделю, прошедшую с момента его вылета из Капитолия.
— Ты все равно не полетела бы туда, — Плутарх вовсе не оправдывается.
Кто она такая, чтобы он оправдывался перед нею, перед этой безликой, но из кожи вон вылезающей, чтобы оставаться крикливо-яркой, женщиной? Никто. Просто Эффи Бряк. Просто прошлое. Просто слабость — та последняя толика ложной человечности, которую он позволил, чтобы хоть немного обелить себя в собственных глазах. К тому же, он думал, что прилагает усилия к спасению бесполезного куска мяса, которым она должна была стать после всего, что с ней сделали за время пребывания в руках палачей. Он даже надеялся, что ее сломали, уничтожили пытками и прочими прелестями заточения в качестве предательницы. Он ошибся — ее просто переплавили во что-то такое, чему он до сих пор не может подобрать достойного определения.
Всего лишь глупая кукла Эффи Бряк, почти не претерпевшая изменений внешне — те же яркие несуразные шмотки, невообразимые прически нереальных цветов, высоченные каблуки, знакомый писклявый голос и нарисованное лицо поверх аккуратно сшитой кожи. Но даже этим маскарадом ей порой не удается скрыть того, насколько она стала другой.
Под ворохом блесток и страз она почти мертва. Он знает это, она знает это. Иногда ей даже надоедает это скрывать. Тогда она появляется в этой квартире, сидит в картинной — уже карикатурной — позе и не делает ни одного глотка из бокала, который не выпускает из рук.
— Нет, не поехала бы, — согласится кукла излишне послушно. — Но ведь и тебе там совершенно нечего было делать.
— Как будто ты знаешь что-то о моих делах, — Плутарх оставит второй наполненный бокал нетронутым и подойдет к окну, развесит тяжелые шторы в надежде, что вид ночного города хоть как-то отвлечет его от бесполезного разговора.
— Нет, — вновь согласится Эффи.
Плутарх надеется, что это — конец их диалога, но, как обычно ошибается. Собеседница задает очередной вопрос, на который ему еще меньше захочется отвечать.
— И как обстоят дела в Двенадцатом Дистрикте?
— Как будто тебе интересно, — нынешний министр связи неумело, как мальчишка, попытается потянуть время.
Почему он вообще собирается ей отвечать — вот единственный правильный вопрос за сегодняшний вечер. Она — пустое место; пора ей — и, наверное, ему — об этом вспомнить.
На этот раз Эффи не согласится вслух.
— Хеймитч пьет, — Плутарх намеренно опускает чуть было не сорвавшееся с языка необдуманное «твой», не понимая, почему ведет себя так, будто пытается не ранить ее чувства. — Китнисс сходит с ума. Они оба живы. Меня это удивляет. Победители Голодных Игр в почти мертвом дистрикте.
