Клавдия Сергеевна сидела за столом с безучастным видом. В таком состоянии ее застал Нимгир.
— Бросай мертвый цветы!—горячо сказал он и высыпал из фуражки, прямо на ее руки, охапку красных и желтых тюльпанов, которые выкопал с луковицами у Старого кургана.— Вот тебе живой!
Вместе с цветами на скатерть высыпалось немного земли, и Нимгир поспешно смахнул ее. Что-то звякнуло и покатилось. Смущенный своей неловкостью, Нимгир полез под стол. Там лежало обручальное кольцо.
Когда Нимгир осторожно положил кольцо на стол, Клавдия Сергеевна так печально посмотрела на него, что он растерялся.
— Ты еще устал,—Сказал он, попятившись к двери.—Ты еще очень устал... Отдыхай, я очень тебя прошу. Пожалуйста, отдыхай.
Он ушел. Клавдия Сергеевна спрятала пылающее лицо в тюльпаны. Потом встала, поставила цветы в воду, а бумажные розы вместе с карточкой Эрле бросила в печку и подожгла.
Эрле вернулся в Булг-Айсту к вечеру. Не снимая пальто, он сел на кровать и огляделся. На полу валялись бумажки, окурки, на столе стоял примус, а подле — какой-то сверток.
Эрле машинально подошел и развернул. Финьшампань... Так называется этот цвет крепдешина, купленного перед отъездом в командировку для Клавдии. Он несколько раз просил продавца повторить название... Финьшампань, финьшампань... Теперь крепдешин уже не нужен. Не хотелось верить, что все так внезапно и так просто кончилось.
«Черт возьми, как нехорошо!»
Эрле лег на кровать и долго смотрел в потолок.
«Финьшампань, финьшампань,— вертелось у него в голове. И вдруг он рассердился.— Да что же это в самом деле? Или я влюбленный герой? Не хочет — не надо, другую найдем. Почему это именно от меня требуется какая-то нелепая святость! Разве сотни
и тысячи мужчин не поступали и не поступают еще хуже? Ну выпил, ну опьянел, ну... так она же сама навязалась!»
На другой день,— это было первое воскресенье, которое он проводил без Клавдии,— Эрле не мог сидеть дома. С утра он слонялся по роще, потом направился в село, обошел всех знакомых, а к вечеру вернулся с бутылкой водки и, выпив сразу два стакана, заснул не раздеваясь.
В понедельник он отдал ключи от конторы Елене Васильевне в уехал на аршанские поля, где шла посевная; там он сразу почувствовал себя лучше, ходил за бороной, покрикивал на лошадей, копался в земле, разговаривал с рабочими, пил с ними чай и пел песни. Только ложась спать, он на минутку вспомнил Клавдию Сергеевну, и его сердце заныло. Тогда он стал шепотом считать и, не успев досчитать до тысячи, заснул крепким сном наработавшегося человека.
В Булг-Айсту он вернулся на третий день к вечеру, поискал паспорт и не нашел; напился чаю и лег спать, а да следующее утро явился в контору свежий, как апрельское утро.
Долго болел старый Нормай. Сначала перемогался на ногах, а когда стало невтерпеж, кое-как доплелся до хурула. Хорошо, что хурул был недалеко — за каких-нибудь полторы версты по ту сторону большой дороги.
Эмч14 приказал ему первые пять дней молиться хубилганам15и пить воду, вторые пять дней молиться докшитам16 и пить растопленное сало, а третьи пять дней принимать лекарство, которое ему даст эмч, и молиться Шигемуни17.
Эмч сказал также, что лекарство очень дорогое, а так как у Нормая, наверное, нет денег, он может ему заплатить салом или мясом.
От лечения водой Нормай очень ослаб, от сала у него поднялась тошнота, но хуже всего стало Нормаю после дорогого лекарства — ему казалось, во рту горели кизяки. Но старик с малолетства был приучен к терпению и, несмотря ни на что, продолжал принимать лекарство и усердно молился об исцелении. Ничего не вышло: Нормая стало корчить от рези в желудке, а во рту образовались язвы.
Родственники Нормая поняли, что жизнь его на исходе, и повернули его лицом вниз, опасаясь, как бы он не умер с открытыми глазами и ртом, или — что еще страшнее —с поднятыми руками. Смерть в таком виде предвещает большое несчастье. Если это случалось, мертвому зашивали глаза, заклеивали рот бумажками, на которых были написаны молитвы, а руки прижимали к телу, чтобы они не приманивали в загробный мир близких умершего. Умереть же лицом вниз считалось счастьем для человека а для его семьи такая смерть казалась безопасной.
Нормай умер в счастливой позе. Вся его семья покинула кибитку, чтобы кто-нибудь нечаянно не прикоснулся к покойнику. Прикосновение близких к умершему опасно не только для них, но и для мертвого. Душа его сразу после смерти отправляется к Эрлик-хану18—докшиту; а Эрлик-хан очень строго проверяет все содеянное ею на земле. Оно же оказывает влияние на судьбу души при следующем ее воплощении.
Сын Нормая поспешил в хурул19 позвать гелюнга; только гелюнг мог определить, какой человек в их хотоне может без вреда для себя и для мертвого приготовить его к благочестивому погребению.
