Я чувствую себя виноватой – во-первых, он прав, я подглядывала, а во-вторых, быть «непорядочным человеком» как-то стыдно. Я отхожу, сажусь на крыльцо и говорю:
– Прости. Больше не буду.
И, чтобы сменить тему разговора, спрашиваю, что он делает.
Он смотрит на свой молоток, как будто совсем забыл о нем.
– Забочусь о безопасности. В мире хватает воров и разбойников, дитя мое, и мы должны защитить себя от них.
Он продолжает стучать молотком, лицо у него мрачное, на меня не смотрит. Наверное, хочет показать мне, что все еще сердится.
– Я испугалась, что вы с Дороти уехали и бросили меня одну. – Я чуть не плачу, когда говорю это.
– Как такое могло прийти тебе в голову! Мы бы так никогда не поступили. – Он делает последний удар молотком. – Сегодня утром я опять звонил в больницу.
– О! – Я даже подпрыгиваю, я не знала, что он собирается звонить, и не понимаю, как я могла до сих пор не спросить его про маму.
– Так зашпионилась, что даже про маму забыла, да? – Скверно с его стороны так говорить, но все равно я чувствую себе еще виноватее. Судя по этим словам, он рассердился на меня гораздо сильнее, чем показывает.
– Что тебе сказали? – У меня перехватывает дыхание.
– Помнишь, я говорил тебе про специальное место? Оно называется «реанимация».
Он разговаривает со мной, как с младенцем. Я молча киваю.
– Вот, твоя мама по-прежнему находится там. Так что, боюсь, пока мы не сможем к ней поехать. Но ей гораздо лучше. Состояние стабильное – так это называют врачи.
– Стабильное. – Мне нравится звук этого слова.
Он кладет молоток и садится рядом со мной.
– Да. Скоро сможем повидать ее, моя милая. Очень скоро.
Я чувствую, как облегчение прямо разливается по телу. Мне так уютно – мы сидим вдвоем на крылечке, я и он, и даже если мы немного поссорились из-за того, что я подглядывала, теперь я понимаю, как мне не хватало все это время дедушки с бабушкой, и неважно даже, что Дороти не настоящая бабушка. Я замечаю, что его голубые глаза почти того же оттенка, что и у мамы.
– Откуда ты родом? Из Ирландии? – спрашиваю я, мне хочется продолжить наш разговор.
– Мы с Дороти жили в Америке, милая, поэтому тебе, наверное, кажется странным наш выговор. А вообще где я только не жил! Ты подумала, что мы ирландцы? Забавно. – Он смеется. «О-хо-хо» – прямо как персонаж мультфильма. – Вот мой дедушка, он попал в этот работный дом еще мальчиком. Он часто рассказывал о нем. Я искал жилье, когда оказался на мели, если можно так выразиться, и представь себе – какая невероятная удача, выяснилось, что часть этого дома сдается. Я подумал – идеальный вариант. Просто идеальный вариант, – и он снова засмеялся.
Я не нахожу ничего такого уж веселого в этой истории, и он немного погодя перестает смеяться.
Наконец, я набираюсь храбрости, чтобы спросить:
– А где Дороти, дедушка? – Я стесняюсь так называть его, но ему это вроде бы пришлось по душе – наверное, ему приятно иметь внучку, потому что он смотрит на меня и широко улыбается:
– Дороти поехала в город купить тебе подарки.
– Мне? Какие подарки?
– Ну, давай без вопросов, хорошо? А то сюрприз не получится.
Мы еще посидели на солнышке.
– Кармел, я невероятно рад нашей встрече. Это просто стыд и срам, что твоя мама не познакомила нас, – говорит он ни с того ни с сего.
Я думаю про себя: неизвестно еще, как мама отнесется ко всему этому, но, конечно, вслух ничего не говорю, чтобы не обижать его. Я сыта по горло всеми этими ссорами, расставаниями, криками, швырянием одежды из окна и тому подобными штуками, которые взрослые проделывают у тебя над головой, словно ты безмозглый мышонок, который бегает у них под ногами. «У нас с мамой небольшая размолвка», – говорят тебе, хотя какая же она небольшая – голоса такие, будто они вот-вот прирежут друг друга кухонными ножами. Или еще: «Не волнуйся, малыш», или: «Все в полном порядке». О каком уж тут порядке может идти речь, когда все в полном беспорядке. Поэтому я только глубоко вздыхаю, а дедушка снова улыбается:
– Ну, ничего, ничего. Пойдем в дом и посмотрим, нет ли у нас в вазочке печенек.
Я беру его большую руку, и мы вместе заходим в дом, он насвистывает и поигрывает молотком, который держит в другой руке. На обратном пути я замечаю то, чего не видела раньше.
– Смотри-ка, дедушка, – показываю я.
Это ряд крошечных домиков – судя по размеру, для хоббитов или эльфов, которые пристроены сбоку к стене замка. У каждого своя дверца, в дверце вырезано круглое отверстие. Он только хмыкает в ответ, словно его мысли заняты чем-то своим, а мне хочется остановиться и получше рассмотреть домики, но он тянет меня за руку, и я подчиняюсь.
Дедушка дает мне цветные карандаши и оставляет меня на кухне, а сам идет заниматься своими делами. Оставшись одна, я снова думаю о маме. Мне представляется, как она лежит на больничной кровати, словно раздавленный паук. Потом доктора режут ее; она похожа на ветчину. Мне страшно рисовать – я боюсь, что вдруг получится она, а из нее торчат разные металлические трубки и провода.
