– Ты как Дедушка-время, никуда не торопишься. А тут гора грязной посуды, уйма дел. А я должна стоять целый час и ждать, пока девочка напьется.
Я отдаю ей чашку, в которой осталась еще половина, потому что не понимаю, чего она от меня хочет.
Я дрожу от холода и спрашиваю:
– Где мое пальто?
– Твое пальто пришлось выбросить. Обойдешься пока чем-нибудь из старых вещей двойняшек, а потом что-нибудь купим.
Горло болит невыносимо.
– Я хочу свое пальто, – говорю я, но она меня больше не слушает, отворачивается.
Я даю слово себе и маме, что, когда мне будут покупать новое пальто, я обязательно выберу красное. Мне почему-то кажется, что это очень важно.
Ускорения и замедления, как в кино, происходят то и дело. Вот я сажусь в фургон, а в следующую минуту я уже за много миль от этого места, стою под обгоревшим деревом без листьев, которое торчит из земли, на стволе черные следы от ожогов. Эти четверо далеко в стороне, машут мне и зовут к себе. Или я лежу в кровати, смотрю, как капли дождя скользят по стеклу, – и так целый день проходит. За окном гриб вырастает буквально у меня на глазах. Или мы играем с двойняшками в чаепитие, сидим за складным столиком, вдруг они начинают говорить очень быстро и неразборчиво, как будто верещат бурундуки, подносят чашки к губам и делают вид, что пьют, опускают их на стол, и снова, и снова, и снова, их руки мелькают перед моими глазами ту да-сюда, туда-сюда, и у меня начинает кружиться голова. Силвер обращается ко мне, но единственное слово, которое я понимаю, – свое имя в конце. Я хватаюсь за наволочку, которую они постелили вместо скатерти, закрываю глаза, а в ушах раздается их бурундучье верещанье, потом недовольный визг и звон падающих чашек.
Сегодня мы ложимся спать, когда еще не совсем стемнело. Я смотрю на двойняшку на верхней кровати и вижу, как у нее растут волосы. Ее длинная черная коса перевешивается через край кровати, и кисточка ползет все ниже и ниже, как струйка мазута.
Что происходит? – спрашиваю сама себя. Я вижу, как растут волосы на человеческой голове!
Я подружилась с двойняшками. Иногда, правда, они убегают куда-то, и Силвер не хочет разговаривать со мной. Но даже тогда Мелоди заходит в фургон и берет меня за руку. Однажды мы сидели и играли в куклы, и тут дедушка позвал меня, чтобы я вышла.
– Я хочу знать, дорогая, о чем ты думаешь?
Мы сидим на сухой траве, она колется через тонкое платье. Может порвать колготки, но мне не до этого.
– Вот в эту минуту? Ты хочешь знать, о чем я думаю в эту минуту?
– Да, дорогая.
Я смотрю на белый крашеный бок фургона. Из-под краски проступают черные буквы: «Дракертон, высочайшее качество…» Но что имело высочайшее качество – неизвестно, потому что остальные буквы плотно закрашены и их не видно.
– Я думаю – интересно, а что имело высочайшее качество?
– Вот как… – Голос у дедушки разочарованный, как будто я думаю совсем не о том, о чем следует.
У меня возникает чувство, что события вот-вот ускорятся или замедлятся и наш разговор с этим как-то связан.
– А ты что думаешь, дедушка? Я видела печенье в клетчатой коробке, на ней было написано «высочайшее качество», как ты думаешь…
– Я думаю, что тебе не следует теперь называть меня «дедушка», – прерывает он меня.
– Почему? – Я поворачиваюсь к нему. – Ведь ты же мой дедушка, разве нет?
– Да, конечно, я твой дедушка, дорогая. Но здесь люди этого не поймут… Двойняшкам это кажется странным. Да и другим может показаться, не угадаешь заранее.
– Но как мне тогда тебя называть? – спрашиваю я и думаю: Деннис, что ли, но мне не нравится это имя.
– Может, папа? Как ты считаешь? Двойняшки меня называют так. Ты тоже могла бы называть меня так.
– Папа?
– М-м-м? – Он смотрит так, будто я уже согласилась.
Я считаю, что есть такие особые слова – например, как «дедушка» или «папа», они очень важные. Они не просто слова. Они изменяют мое отношение к людям и отношение людей ко мне. Может, мой папа и непутевый, он больше хочет проводить время со своей подружкой, чем со мной, и долго не приезжал на своем красном авто, но все равно он не перестает быть моим папой.
Я специально трогаю пальцами колкую траву.
– Нет, я считаю, что это не годится. Я не смогу. У меня не получится.
– Вот как. – Он мрачнеет. – Может, отец?
Звучит чудовищно.
– Э-э-э… Как-то не очень…
– Почему?
– Похоже на дразнилку: «Отец-молодец».
Он вздыхает, разговор явно начинает его раздражать.
– Дядюшка?
– Не думаю, что это хорошая идея. – Я вцепляюсь в стебелек травы и тяну его, но он сильный, не поддается и не хочет вылезать из земли.
– Давай я буду называть тебя… Додошка[3].
– Как?
– Додошка. Так Сара называет своего дедушку. – Я вспоминаю про Сару. – Можно я напишу своим друзьям? Я бы написала Саре письмо, рассказала, где я, а ты бы отнес на почту, хорошо?
Он молчит, только медленно поводит головой из одной стороны в другую, словно высматривает что-то на горизонте. Наконец, он открывает рот:
– Хорошо, хорошо. Но сейчас не об этом речь. Не отвлекайся, пожалуйста, от темы нашего разговора. Это очень важно.
– Я же сказала – Додошка.
