Терять Жанетт было нечего – возможно, психолог и сумеет что-нибудь добавить, пусть даже мелкую деталь. Такое уже случалось. Похоже, действительно стоит позвонить этой Софии Цеттерлунд.
Однако рабочий день уже давно закончился, и Жанетт решила подождать с телефонным разговором. Пора ехать домой.
Из машины она позвонила Оке и спросила, есть ли дома еда. Выяснилось, что мальчики поели пиццы, а морозилка пуста, поэтому Жанетт остановилась на бензоколонке возле Глобена[31] и съела две сосиски гриль.
Воздух был теплым, она опустила стекло и впустила свежий ветер, ласково обдувавший ей лицо. Припарковавшись перед домом, она пошла через сад, чувствуя запах свежескошенной травы, а когда завернула за угол, увидела Оке, сидящего на террасе с бутылкой пива. После работы на неровной и каменистой почве он был весь потный и грязный. Жанетт подошла и поцеловала его в небритую щеку.
– Привет, красавчик, – сказала она по старой привычке. – Как ты чудесно все сделал. Это было действительно необходимо! Я видела, как они пялятся из-за забора. – Она кивнула на соседский дом, изобразив, будто ее тошнит. Оке со смехом закивал головой.
– Где Юхан?
– Пошел с приятелями поиграть в футбол.
Он посмотрел на нее, склонил голову набок и улыбнулся:
– У тебя усталый вид, но ты все равно красивая.
Он взял ее за талию и усадил к себе на колени. Она провела рукой по его коротко стриженной голове, высвободилась, встала и направилась к двери террасы, ведущей на кухню.
– У нас дома есть вино? Мне сейчас просто необходим бокал.
– На скамейке стоит еще не открытая коробка, а в холодильнике осталось несколько кусков пиццы. Но поскольку мы еще час будем одни, может, зайдем ненадолго в дом?
Они не занимались любовью несколько недель, и она знала, что он частенько помогает себе сам в туалете, но сегодня она слишком устала, и ей хотелось только сесть с бокалом вина и насладиться чудесным летним вечером. Жанетт обернулась и увидела, что он уже направляется следом за ней.
– О’кей, – согласилась она без малейшего энтузиазма.
Она слышала, как это прозвучало, но была совершенно не в силах притворяться.
– Раз ты говоришь таким тоном, то фиг с ним.
Она обернулась и увидела, что он пошел обратно к садовому креслу и открыл еще одну бутылку пива.
– Прости, – извинилась она. – Но я так чертовски устала, что хочется только переодеться во что-нибудь полегче и спокойно посидеть, пока не появится Юхан. Мы ведь можем заняться этим перед сном?
– Конечно, конечно. Вполне сойдет. – Он отвел взгляд и помрачнел.
Она глубоко вздохнула, одолеваемая чувством собственной неполноценности.
Потом решительным шагом подошла к Оке и встала перед ним, широко расставив ноги.
– Нет, черт побери, не сойдет! Я хочу, чтобы ты заткнулся, зашел со мной в дом и как следует трахнул меня! Без всякой идиотской болтовни или прелюдий! – Она схватила его за руку и выдернула из кресла. – Пол кухни подойдет идеально!
– Черт, тебе обязательно надо все время провоцировать! – Оке высвободился и пошел к стене дома. – Возьму велосипед и съезжу за Юханом.
О, все эти мужики, думала она, считающие себя вправе предъявлять требования и возлагать вину на нее. Шефы, Оке и еще мерзавцы, поимке которых она посвящает долгие рабочие дни.
Мужчины, так или иначе влияющие на ее жизнь, которая в стольких случаях была бы без них намного легче.
Когда отец Линнеи Лундстрём, педофил Карл Лундстрём, покинул комнату София почувствовала себя совершенно обессиленной. Хоть он и отрицал это, она понимала, что ему очень даже стыдно. Стыд прятался у него в глазах, когда он рассказывал об эпизоде в Кристианстаде, крылся за его религиозными суждениями и историями о покупке детей для секса.
Разговорами о Боге и преступниках он явно вытеснял стыд.
Вина лежит не на нем, а на совести всего человечества или русской мафии.
Может, его истории – подсознательные выдумки?
София решила сообщить Ларсу Миккельсену всплывшие в процессе разговора сведения, хоть и не думала, что полиции удастся отыскать в Норрланде некоего Андерса Викстрёма, равно как и видеокассеты в шкафчике под лестницей у него в погребе.
Она набрала номер полиции и, когда ее соединили с Миккельсеном, кратко доложила о рассказанном Карлом Лундстрёмом.
– Неужели в одной из крупнейших больниц Швеции нельзя прекратить давать транквилизаторы? – задала она в заключение риторический вопрос.
– Лундстрём был не в себе?
– Да, а при моей работе необходимо, чтобы тот, с кем я разговариваю, был чист.
Уходя из отделения 112 больницы в Худдинге, София размышляла о том, как ей следует относиться к своей работе.
С каким типом пациентов ей действительно хочется работать? Как и когда она приносит больше всего пользы? До какого предела допустимо расплачиваться за это бессонницей и проблемами с желудком?
Ей хотелось работать с такими людьми, как Самуэль Баи и Виктория Бергман, но там уже ясно, что ее усилий недостаточно.
В случае Виктории Бергман она попросту проявила излишнюю заинтересованность и утратила способность судить здраво.
А в остальном?
