Девственницы полностью

На ней по-прежнему были туфли Дороти на платформе. Они были ей велики и болтались на ногах, похожие на большие ярко-зеленые листья. Рука плотно сжимала сверкающую металлическую пивную крышку. Стейси встала и сонно уцепилась за руку отца. Он взъерошил ей волосы.

Мистер Томпсон влажными губами поцеловал Тот в лоб.

— Тед, ты знаешь, что я играю на трубе?

Отец Стейси похлопал его по плечу.

— Иди домой, Дон, — сказал он, — и включи весь свет.

— Так и сделаю, Тед! Вот именно, так и сделаю! Будет не дом, а хрустальный дворец, чтоб его… — Покачиваясь, он осторожно побрел к двери, крепко прижимая Тот к груди.

— Так не забудь! — крикнул вслед отец Стейси. — Весь свет!

— За шахтеров! — отозвался из темноты мистер Томпсон.

Стейси с отцом стояли на ступеньках крыльца и смотрели, как мистер Томпсон идет по лужайке к своему дому. Когда он дошел до ворот, освещенных псевдовикторианским фонарем, они вернулись домой. Отец закрыл дверь и, зайдя в гостиную, щелкнул выключателем. Стало темно.

— Помни, Стейси, любовь моя, — сказал он. — Только богатые подонки! — Он снова взял ее за руку, выключил свет в коридоре, и они осторожно побрели наверх, спать.

Наша мама стирает утром по субботам. Она стирает, сестра развешивает, а когда все высыхает, мы вместе приносим чистое белье домой. Сегодня подморозило, и папина и мамина простыня стала похожа на кусок картона. Пришлось переломить ее пополам, чтобы протащить через дверь черного хода.

Моя обязанность — разбирать трусики, носки и ночные рубашки.

У меня семь пар носков и семь пар трусиков. Трусики считают парами, потому что ног ведь две. Если бы у тебя была только одна нога, как у папы Кисала, трусики все равно были бы «парой». Разве что сесть за швейную машинку и застрочить одну дырку. Тогда можно говорить «одни трусы». Или «штанина».

У нас с Дороти по одной ночнушке, а у мамы их две. Одна синяя, как у меня, ворот и манжеты на резинке, и одна красно-черная распашонка. К ней есть маленькие трусики в тон.

Мама не бросает их в стирку каждую неделю. По-моему, она надевает их только по праздникам.

Тот не переставала удивляться: как в сарае размером три на четыре метра умещается столько всего? Кроме шезлонгов и газонокосилки, там были два забытых мешка луковиц, лотки для семян, компост для горшечных растений, коробка с отцовской коллекцией ракушек, пустые банки из-под варенья, двадцать четыре флакона типографских красок всевозможных расцветок, комод со всякими ручками, набалдашниками, отвертками и гвоздями, а еще картина с синей дамой, которую подарил им дядя Эрни на прошлое Рождество. Кроме того, в сарае хранились рыболовные сачки Тот, которые, как оказалось, трудно найти. Она отодвинула шезлонги — они раскрылись и стали похожи на нескладных жирафов. Все вещи в сарае были затянуты паутиной, а Тот не слишком любила пауков. Наконец, она увидела бамбуковые рукоятки сачков и вытянула их из-под джутовых мешков с луковицами тюльпанов. Сачки были что надо. Длинные рукоятки больше метра, с розовыми нейлоновыми сетками.

— Нашла! Каждому по сачку.

Она вышла из сарая и зажмурилась в лучах яркого апрельского солнца. Кисал Пател сидел, глядя в ведро у крыльца черного хода. В ведерке было полно колюшек и водорослей, каждая рыбка — темно-желтая полоска, почти прозрачная. Он сунул в воду смуглый палец, пытаясь дотронуться до их гладких, скользких боков. Тот присела на корточки рядом с ним.

— В Индии есть колюшки? — спросила она.

— Не знаю! — ответил Кисал. — Я никогда не жил в Индии.

Тот насыпала на поверхность воды сухой рыбий корм. Рыбки толпились вокруг катышков, утаскивали их под воду, а потом выпускали, и корм всплывал наверх с веселым хлопком.

— Здесь сорок две штуки. Смотри. — Она показала на столбцы черточек на бортике ведра. — Еще семь, и мой папа вернется. — Она подхватила две большие банки из-под варенья за проволочные петли, которые были надеты на горлышки. — Ну, пошли, если идешь! И сандвичи не забудь.